— Нет, не понимаю, что за «оккупация». Оккупация, по-моему, это когда в город входит техника, везде пахнет дизельным выхлопом, а по улицам идут колонны солдат, постепенно занимая мосты, вокзалы и учреждения.
Раевский сел верхом на урну и, пытаясь вслепую набрать короткий милицейский номер в кармане, продолжил:
— Во-первых, порочен сам ваш подход. И вот почему: мы говорим об абсолютно реальных вещах — у вас мальчик и ножик. У вас могут быть доказательства ваши конспирологических идей, значит, мне на них надо указать. Или сразу перейти к метафорам и шуткам, которые я очень люблю.
Иначе получается история вроде той, когда у меня в квартире испортились бы пробки. Ко мне придёт монтёр и вместо того, что бы починить пробки, скажет, что мой дом стоит в луче звезды Соломона, Юпитер в семи восьмых… Да ну этого монтёра в задницу.
Во-вторых, мы как бы живём в двух мирах — реальном, где этого монтёра надо выгнать и починить пробки с помощью другого монтёра, скучного и неразговорчивого, и втором мире — мире романов Брэма Стокера и Толкиена. По мне, так лучше отделить мух от котлет. Починить материальным способом пробки, а потом при электрическом свете заниматься чтением.
Мобильный так и не заработал, а подозрительно попискивал в кармане, а мальчик, почуя надежду, забился в цепких руках парочки.
— Пу-у-cи-и-к, — протянула девушка, — ну ты пойми, человечество, Вселенная, не захочешь, никто ведь не узнает. А я помнить буду — ты мой герой навсегда, а? Тебя вся мировая культура к чему готовила? Ты знаешь, как единорог выглядит?
— Не знаю я никаких единорогов, — оживившись, ответил Раевский.
— И Борхеса не читал? — язвительно произнесла девушка, но её перебил старик:
— Дорогой ты наш товарищ Раевский, ты убедись сам — мы этому оборотню сейчас ножом в голову саданём, он сразу обратится в прах — вот оно, решительное доказательство.
— Это детский сад какой-то, прямо. Вы ребёнка сейчас зарежете, а потом уж обратного пути не будет. А принцип Оккама никто не отменял. Он, я извиняюсь, замечательный логический инструмент. И работает вполне хорошо и в том, и в этом случае. Никого мы резать сегодня не будем. Сейчас вы мне ещё сошлётесь на процессы над ведьмами, что были в Средние века — и о которых вы знаете всё по десяти публикациям газеты «Масонский мукомолец», пяти публикациям в «Эспрессо-газете», и одной — в журнале «Домовый Космополит». Увеличение числа конспирологических версий ведёт к превращению человека в параноика. Или в писателя…
Раевский в этот момент оторвал, наконец, от урны длинную металлическую рейку, и, размахнувшись, треснул старика по голове.
Девушка вскрикнула, а мальчик упал на песочную кучу.
— Беги, малец! Фас, фас! — завопил Раевский, хотя его такса уже визжала и дёргала старика за штанину, а девушка, разрыдавшись, спрятала лицо в ладонях.
Мальчик удирал, не оборачиваясь. Он бежал резво, шустро маша руками и совершенно не касаясь ногами земли.
И, чтобы два раза не вставать — автор ценит, когда ему указывают на ошибки и опечатки.
Извините, если кого обидел.
01 июня 2014
История про сны Березина № 406 (2014-06-04)
Приснился удивительный сон (вот не надо спать днём), будто я попал на дальнюю дачу. Да и не дача это, а, скажем, по нынешним временам, целое имение. Причём матёрый купчина, который его основал, уже отошёл. В мир иной, оставив доживать в понемногу разрушающемся, но по инерции существующем, имении, целый ворох родственников и приживалов.
Причём, и сам проживая там, я съездил домой в Москву, причём от станции меня вёз поезд, состоящий из вагонов метро, так на метро и приехал.
А огромное имение имеет центром барский дом.
Туда я возвращался после прогулок по полям.
И как-то так вышло, что я вдруг начал вести сеансы групповой терапии у его обитателей.
Я сижу за длинным столом, оставшимся от второй эпохи первоначального накопления, и верчу в руках тоненький автоматический карандашик. Передо мной стопка чистой бумаги из старых запасов. Но я понимаю отчего-то, что писать на ней ничего нельзя.
А вокруг сидит примерно дюжина человек, в основном, женщины. И оказывается, конечно, что у этого семейства масса скелетов в шкафу.
Причём таких скелетов, по сравнению с которыми милый семейный промискуитет — семечки.
Одна женщина, несколько не в себе, неопрятная, но со следами былой красоты, к примеру, кокаинистка, совершившая из-за этого нечто тяжкое. Про мужчин говорить не приходится — ну, понятное дело, лихие девяностые.
Я несколько переживаю, что вскоре меня разоблачат, как самозванца, да и психоаналитиков всех мастей я как-то особо никогда недолюбливал.
Однако ж, вскоре я понимаю, что присутствующим дела нет до меня. Я выбран если не ими, то каким-то кукловодом-режиссёром этой ситуации, не как настоящий персонаж, а как китайский болванчик, к которому можно адресоваться.