― Здравствуйте, товарищ полковник. Вы помните меня?
― Как же тебя не помнить, Малыш? Ты ведь зашёл поговорить, да?
― Конечно, товарищ полковник, поговорить.
― Только сядь сюда, Малыш. Мне очень не хочется, чтобы ты делал какие-нибудь резкие движения, тогда ведь разговор не получится. А помнишь, как я вытащил тебя из вертолёта, а потом мы вместе вытащили штурмана? Пилот был убит, а штурмана мы вытащили. У него были перебиты ноги, и, дёргаясь, он резал себя обломками костей. Доктор скомандовал: «Наркоз!», и ты резко ударил штурмана в голову. Я не ожидал, что тебя учили полевой медицине. А теперь ты пришёл поговорить. Просто пришёл поговорить. Варенья хочешь?
― Давайте.
Карлсон выдернул банку из груды таких же за его спиной.
― О, на этот раз ― клубничное. Хорошо жить в универмаге, да?
― Я не люблю клубничное, хотя, впрочем, какая разница.
― Ты просто не разбираешься в варенье. А я вот разбираюсь, я даже спирт в нём развожу. Я много в чём разбираюсь. Многие упрекали нас в том, что мы просто хотели пошалить, но ведь ты знаешь, что это не так. Я слишком много читал, прежде чем перестал читать вовсе, ― и это были воспоминания. Что толку читать выдумки, нужно читать мемуары ― в них хватит и выдумки, и правды. Я хотел реконструировать прошлое.
― Всего не перечитаешь, и ничего не вернёшь, ― сказал Малыш, чтобы только заполнить паузу.
― Всего и не надо. Ведь что скажет Папа? А Папа скажет ― пустяки, ведь это дело житейское. Но я запомнил, как делается история. Кому сейчас интересны ужасные подробности политических решений Че Гевары, расстреливал ли он несчастных по темницам и его смешной опыт руководства финансами?
Это всё задел для будущего. Тем, кто сейчас рядом, мы не нужны: ни мы, ни наши идеи; они не простят нам голода и бомб с неба. Им выплатят пенсии и раздадут хлеб. Если бы мы смогли платить, то всё бы решалось просто. Война выигрывается в банках, а не в окопах.
― Ну, конечно, ― сказал Малыш. ― Кусок хлеба с маслом и никаких бомбёжек.
― О, ты понимаешь, Малыш. А вот те, кто сейчас ещё ничего не смыслит, будут рассказывать о нас легенды. Всё будет решаться в пространстве художественных текстов и кино. Меня, впрочем, тогда уже не будет. Я удивлён, что мне позволили прожить так долго, ведь революции пожирают своих детей, ты не поверишь, из этой нехитрой мысли состоят все мемуаристы. У тебя, кстати, тоже есть шанс успеть написать что-то в этом духе. Тот, кто привёз из джунглей руки Че Гевары, кажется, написал.
― Я не люблю писать.
― Люби, не люби ― дело твоё. Будешь выступать в телевизоре, залезешь в эту маленькую дурацкую коробочку. Постарайся там рассказать обо мне хорошо.
― Это уж как выйдет.
― Ну, я и не надеялся. Тогда давай сделаем это по-быстрому. Тут на стене, видишь, висит меч. Мне подарили ― сам… А, не важно, кто… Я тогда дрался за японцев. Ты читал Мисиму? Да что я спрашиваю, читал, конечно. Это конец, мой милый друг. Это конец, мой единственный друг, конец. This is the end, this is the end. Я не буду сопротивляться, а ты постарайся отрубить мне голову с одного удара, ладно?
Малыш снял со стены настоящую катану ― сразу было видно, что дорогую.
Когда дело было сделано, то он поднял с пола голову и бережно положил её в пакет с логотипом «Кока-Колы». Пакет был красный, казалось бы под цвет крови, но кровь, тут же его залившая, казалась почти чёрной.
Этих пакетов тут была целая стопка, куда ж ещё класть отрывной корешок расходного ордера.
Затем Малыш воткнул в уши наушники и вышел.
2010
И, чтобы два раза не вставать — автор ценит, когда ему указывают на ошибки и опечатки.
Извините, если кого обидел.
05 августа 2021
Колхозный волк (2021-08-06)
― Станция Партизанская! Стоянка три минуты! ― закричал проводник из тамбура. Подхватив свой рюкзак и повесив на плечо ружьё в чехле, Карлсон вышел из вагона. Была декабрьская ночь ― тихая, светлая и вовсе не холодная. Снег только что перестал падать. Маленькая, еле освещённая станция казалась неживой. Карлсон тревожно оглянулся по сторонам и, наконец, с радостью увидел давно знакомую фигуру Александра Григорьевича, всегда выезжавшего за ним накануне охоты. В своём обычном чёрном ватнике, в армейской ушанке, Александр Григорьевич стоял посреди платформы, широко расставя ноги, и глядел на освещённые окна вагонов. Карлсон окликнул его.
― А! Здорово! ― закричал Александр Григорьевич и добавил что-то смешное по-белорусски. Карлсон подумал, что иностранцу ясно, что все эти русские языки отчего-то смешны самим местным жителям, что называют себя то русскими, то белорусами, то украинцами, а вот на его шведское ухо их шутки над языками соплеменников всё равно остаются несмешными. Тут нужно было бы ввернуть остроту по спор славян между собою, но Карлсон проглотил её, как зимние сопли.