Над головой грохочет. Источник грохота не виден. По ногам несет холодом, словно зимней порой.
В переулке странно как-то темнеет, словно и не день на дворе. Прямо перед нами, из тумана холодного, со всей возможной неожиданностью появляется Безголовый. Естественно, на лошадке черной.
Безголовый взмахивает плащом черным, лупит что есть силы лошадку по ребрышкам и, тыча перст свой безобразный в нашу сторону, задает праздный вопрос:
—Кто?
Я успеваю смело выдохнуть и проскочить между стеной и безголовым всадником. Машка следует моему примеру, но у напарницы ничего не получается. Габариты не те.
— Кто? — повторяет вопрос Безголовый, и по всему чувствуется, что сейчас кому-то придется плохо.
Я характер Машки, как свою лестничную площадку, изучил. Знаю каждую трещинку. Не Машки, а площадки. Но и Баобабова — не сахар, если подумать. Если ее до точки довести, можно всякого ожидать.
Баобабова, застигнутая врасплох, одной рукой хватает под уздцы обалдевшую от такого нахальства лошадку, а второй кокетливо приглаживает вспотевшую голову.
— Господи! Ну чего тебе надо? — Это она Безголовому такие слова в область лица бросает. — Если б ты знал, как ты нам всем надоел! — Машка пытается показать, как нам надоел Безголовый. — Я твою морду безобразную видеть не могу! — Я на всякий случай отхожу подальше, а вдруг чего? — Уйди с глаз моих долой. Христом прошу. Не мешай работать. И так всю душу высосал образиной своей безголовой.
Сказала Машка все это и головой бритой дергает, как бы слезу горькую смахивает.
Ну все, думаю. Сейчас моей напарнице полная расчлененка получится. Лысую голову с плеч богатырских. Даже амур в памперсе не поможет.
Но, видно, чем-то слова Машкины Безголовому запали. Чем она взяла его, не знаю и даже не уверен. То ли голосом своим, то ли интонацией. Безголовый почесал озадаченно то место, где у всех нормальных всадников шляпа с перьями, вздохнул полной грудью и в тумане холодном сгинул.
Только слышал я, как затих стук копыт да Машка на землю без сил рухнула.
Шутки шутками, а может быть и обморок. Быстренько бросаюсь к напарнице. Если не спасу, хоть до отделения на себе дотащу. Там ее Угро-бов быстро с довольствия спишет. Подбегаю и ужасаюсь! Вот что жизнь с закаленными прапорщиками российской милиции творит!
Машка плачет горючими слезами. По опыту годичного сотрудничества в отделе “Пи” мне известно, что Баобабова проливает слезы только в двух случаях: когда не удается метко поразить бегущую мишень и когда бронежилет дырявится от бандитской пули. Горючие слезы при прочтении любовных романов в расчет не принимаются. Не служебного пользования потому что.
— Маш, ты чего? — трясу ее, чтобы окончательно в тоску не впала.
Баобабова тыкается бритой головой в мое мужественное плечо и заходится так, что даже мне, молодому лейтенанту, становится ясно: случилось нечто такое, что даже Машка вынести не в силах.
— Ле… Ле… Леси-и-ик! Я видела его глаза-а-а! Они таки-и-е…. Он тако-о-ой!
— Ну, не всем симпатичными быть.
Голова Баобабовой на ощупь теплая и шершавая. Как нагретая на батарее отопления нулевая наждачная бумага. Аж мурашки по коже.
— Ты не понимаешь, Лесик. И никогда не поймешь.
Как быстро у некоторых прапорщиков слезы высыхают. Только что фонтан изображала, а уже все сухонько и спокойно.
— Понять не проблема, — озираюсь. Показалось, что услышал я шаги приближающиеся. — Главное, до отделения добраться. От погони уйти. А там разберемся, кто и что видел.
Баобабова, словно и не было мгновений доверия и теплоты, резко встает, поправляет бронежилет, последний раз проводит рукой под носом.
— Идем. Когда-нибудь я расскажу, что видела.
Прапорщикам свойственны волнующие сердце фантазии и необъяснимые видения. Иначе не были бы они прапорщиками.
До отделения всего ничего. Через парк заброшенный перейти да три дома проскочить. В парке тишина, Охотников нет, только замечаем беспорядочно пораженные тела гражданских. Определить, кому принадлежали они, не представляется возможным. Изрешечено все пулями и осколками, головы отсутствуют. В груди закипает гнев и желание отомстить.
Крадемся, прижимаясь к стенам домов. Машка показывает на расклеенные через каждые три метра небольшие листовки. На них запечатлена личность самой Баобабовой в фас и профиль. Чуть ниже моя личность. Под портретом надпись: “За поимку живыми или мертвыми — один миллион”. Непонятно только, в каком номинале.
Перед самым отделением груда перевернутых машин, скамеек и служебного инвентарного имущества в виде столов, шкафов и стульев.
— Смотри, что наши придумали, — кивает на баррикаду Машка.