— Ты замечательная старшая сестра.
Его рука мягко ложится мне на плечо.
Я ничего не отвечаю. Аппликаторы за ушами и на шее такие горячие, что почти обжигают меня.
Полуденное солнце снаружи заставляет меня щуриться. Надгробия, деревья и ограды у церкви становятся размытым пятном. Я оглядываюсь.
— Чарли? — зову я. — Чак-весельчак?
— Не называй меня так, — раздается голос за дверью. По крайней мере, так мне послышалось. Из-за всхлипов это звучало как «Н-не н-назы-в-вай м-меня т-а-а».
— Как скажешь, Чакминатор.
Я толкаю закрытую дверь и вижу его: шипы ирокеза, которые он дергал, растрепались, тушь залила весь воротник белой рубашки.
— Чакминатор? Что это такое?
— Без понятия, Чак-чак-чаком-зачавкал, я только что придумала.
Он фыркает сквозь слезы, и на секунду мне показалось, что он вот-вот улыбнется.
— П-п-просто, — начинает он, но очередное рыдание душит его.
— Эй-эй, я понимаю. Понимаю.
Я притягиваю его к себе и обнимаю, чувствуя, как его худенькая грудь расширяется и сжимается. Очередной его всхлип как ножом по сердцу. Невыносимо слышать, как он страдает, просто невыносимо, но — отвратительная мысль, которую я не могу от себя отогнать, — кажется, я завидую ему.
Ирония в том, что из Чарли вышел бы потрясающий стример. Он так ярко все чувствует. Мое горе, напротив, свисает надо мной, как пианино на потрепанной веревке.
— Все в порядке, — говорю я ему, — все в порядке.
— Не-не-не… — начинает он.
— Да, согласна, не в порядке, — признаю я. — До порядка как до другой галактики. Если бы «порядок» был звездой, его свет дошел бы до нас только несколько десятилетий спустя. Но, увы, ничего не поделаешь, и я здесь, с тобой, обещаю, я не оставлю тебя одного. Хорошо?
Он крепче прижимается ко мне, уткнувшись лицом в плечо. Через некоторое время его хватка ослабевает, и я отпускаю его. Он глотает слезы, улыбаясь мне сквозь веснушки. Чарли похож на миниатюрную копию нашего отца. Вылитый папа в этом возрасте — все так говорят. Люди всегда говорят что-то подобное про мальчиков.
Конечно, четырнадцатилетний папа никогда бы не вышел из дома с таким толстым слоем штукатурки, которой хватило бы на месяц Большому Московскому цирку.
— Как ты умудрился испачкать тушью ухо? — спрашиваю я его, вытирая пятно краем своего рукава.
— А по-моему, тушь для ушей могла бы стать хитом, — он позирует, изображая вокруг лица рамку из ладоней. — Дэни говорит, у меня очень сексуальные уши.
— Пожалуйста, держи фетиши своей девушки при себе.
Он шмыгает носом и ухмыляется. Протягивает мне руку, и мы сцепляем пальцы.
— Спасибо, сестренка.
— Для этого я и нужна.
— Я знаю, потому и… — он затихает.
— Чарли? — обращаюсь я к нему, но он не отвечает.
Он все еще улыбается, но я замечаю, что он больше не смотрит на меня. Он глядит через мое плечо, и его рука сжимает мою так сильно, что хрустят костяшки пальцев.
— Что? — спрашивает он не сердито, а озадаченно, и это еще хуже. — Что они тут делают?