Линдберг вопросительно поднял брови.
– Очень интересная точка зрения…
– Да-да! Я знаю вашу поговорку: «Дай негру палец, он возьмет всю руку». Так вот с большевиками все то же самое… Стоит где-нибудь поблизости завестись хотя бы одному большевику, как там начинаются беспорядки и неприятности. Могу себе представить, что будет во Французском Индокитае, если большевики обоснуются в Индии… Поэтому мы пойдем навстречу вам и месье Вандербильту.
Из бювара генерал вытащил лист бумаги и набросал на нем несколько строк.
– Это – ваш пропуск в наши военные тайны. Завтра утром вы должны быть в Гренобле.
Французская республика. Гренобль
Июль 1928 года
В Гренобле Линдберга встретили тем же шампанским. За две недели пребывания во Франции оно стало частью сопровождавших его повсюду ритуалов наравне с красной ковровой дорожкой и военным оркестром. В этот раз все повторилось под копирку – «Марсельеза», «Мадам Клико», полковник, цветы, оркестр… Восторг французов пугал его, и герой атмосферы чувствовал себя слоном из зверинца. Он улыбался и кланялся, живя надеждой, что сегодня это все закончится.
Оставшись один на один с полковником, он передал ему письмо генерала Петена.
– Так вот, полковник. Я думаю, что представленных мной рекомендаций достаточно для того, чтоб избежать формальностей?
Полковник пробежал письмо глазами и отодвинул в сторону, словно то ничего для него не значило. Картинно вскинув брови, он вскричал:
– Какие формальности, месье Линдберг?! Чтоб стать моим почетным гостем, достаточно вашего овеянного славой имени! Как истинный француз, я счастлив видеть вас в нашем городе…
Линдберг уже навидался таких вот обходительных военных. Комплименты сыпались из них как горох из дырявого мешка, но дальше блестящих слов дело не двигалось. Возможно, и этот был из таких. Бумаги он, впрочем, не выбросил, а аккуратно положил в сейф. Правда, сделал он это, не прекращая славословия. Когда летчик явно поскучнел лицом, полковник сменил тон на деловой. Захлопнув дверцу, француз доверительно наклонился к гостю.
– Что привело вас в наше захолустье? Готовите новый рекорд? Из Парижа в Мельбурн? Или в Рио?
– Увы, полковник, увы… Я здесь по вопросам хотя и более прозаическим, но куда более важным.
Герой атмосферы прокашлялся. То, что он собирался сказать, он говорил уже бессчетное количество раз и всегда с одинаковым результатом – получал новую бумагу.
– У деловых кругов САСШ есть сведения, поверьте, полковник, объективные сведения, о новом оружии большевиков. Я вновь оказался в Европе в надежде узнать, что сегодня делает европейская военная наука в этой области.
– В какой области? – поинтересовался хозяин, пододвигая к гостю папиросницу. Жестом отказавшись от приглашения, летчик достал свой портсигар и, в свою очередь, предложил хозяину.
– В области лучевого оружия. Возможно, этот термин нов для вас, однако…
Полковник улыбнулся. При всей своей симпатии улыбнулся с превосходством.
– Большое заблуждение считать, что у французов есть только головы, как у Бомарше или Жюля Верна. А у нас ведь есть головы Люмьеров, Эйфелей и Рено… Вас не зря направили именно ко мне.
Великий летчик досадливо поморщился. Галльской бравады он наглотался с избытком. Французы попеременно гордились то им, то сами собой.
– Честно говоря, я считаю, что от меня просто отмахиваются как от надоедливой мухи. Две недели я добивался встречи с вашими военными! Две недели!!! А в Москве не спят!
Гость привстал, но тут же опустился. Полковник молниеносно достал из стола бокалы и бутылку коньяка.
– Успокойтесь, месье. Две недели не прошли даром. Мы не каждого допускаем к своим секретам. Генерал Петен пишет, чтоб я был с вами предельно откровенным и показал вам все.
Он посмотрел на гостя, и Линдберг увидел в только что беспечно-веселых галльских глазах недюжинный ум.
– Но я не последую его приказу. Я покажу вам не «все», а только «кое-что». Но вам и этого хватит…
СССР. Москва
Август 1928 года
…В Москве и правда не спали.
Президиум торжественного заседания потихоньку заполнялся людьми. Шум шагов и сдвигаемых с места стульев долетал и сюда, в комнату, закутанную в темно-зеленый плюш. Сталин слушал его, не переставая думать о своем.
Ощущение приближающегося рубежа росло у него уже несколько последних месяцев. Он чувствовал, что время, драгоценное время уходит.