Исин попал в самую точку. Несколько дней каждым из них пользовались, как вещью для удовольствия, а в голове ни у кого ничего не осталось. Или почти ничего. Избор закрыл глаза и напрягся, пытаясь выудить из головы что-нибудь путное, но тщетно. Такое близкое прошлое было скрыто от него завесой текучей воды, сквозь которую пережитое виделось неясными тенями — женские ноги, разбросанная по полу одежда и розовый сосок перед глазами. Были ли это свежие воспоминания, или они всплыли из времен его Константинопольских приключений, сказать он не мог. В Константинополе живали разные женщины, и там тоже бывало по-разному….
— Я ноги помню — сказал Избор нарушая тяжелое молчание.
— Ноги и я помню… — задумчиво сказал Исин, разглядывая стройные березки.
— Мужские, или женские? — ревниво спросил Избор.
— Я их только до колен помню — вздохнув сказал Исин — А кто их до колен разберет чьи они?
Они замолчали. Замолчал и Гаврила. Говоря что ничего не помнит он кривил душой. В его памяти отложился пиршественный стол, женские лица с остервенением кричавшие что-то и могучая женская фигура рядом. Потом появились какие-то мужики… Худые, с безумно горящими глазами они плясали под жадными взглядами женщин, постепенно освобождаясь от одежды, и в воздухе росло ощущение напряжения, грозившего превратить пир, то ли в драку, то ли в Содом и Гоморру…
Потом в памяти был провал, который мог вмещать в себя все что угодно…. Гаврила посмотрел на друзей. Те шли, понурив головы, стараясь вспомнить хоть что-нибудь…
Воспоминания, наверняка приятные (откуда им быть другим-то?) скрывались где-то в черепе, но как добраться до них?
— Кто бы в голове пальцем поковырял. — пробормотал Исин.
— К волхву бы сходить…
— К священнику, чтоб грехи отпустил. — мрачно откликнулся Гаврила — Вот закончу это дело — и в монастырь, грехи замаливать.
Исин не утерпел и сказал.
— Странный вы народ, христиане. Разве это грех? Это же удовольствие!
— Это если помнишь — сказал Избор — А если нет? Одно все же хорошо.
Он дождался вопросительно взгляда Гаврилы и пояснил.
— Дурака они все-таки отмыли.
Они сделали несколько шагов, и Масленников встал.
— Тихо! — сказал Гаврила. Кусты чуть треснули, когда он взмахнул рукой и он зашипел сам на себя.
— Что там? — спросил Избор. Он шел последним и ничего кроме листьев и трех с половиной спин перед собой не видел.
— Стоит, стерва…
Он вытянул голову, но кусты были густыми и за листьями, а спины широкими и он ничего не увидел. Только яркий свет, что струился между листьев, говорил, что впереди поляна.
— Что, еще бабы, что ли? — осторожно спросил Исин.
— Избушка.
Избор нажал на плечо и Гаврила все-таки сел. В отверстие, проделанное им была видна веселенькая полянка, а на ней — избушка. Обычная лесная избушка из почерневших от времени бревен. Все было в ней обычным, кроме куриных ног, что подпирали ее снизу. Тропинка, ведущая их по лесу, пробегала как раз между них.
— Что это? — спросил Исин — Кто раньше это видел?
— Сотник, а не знаешь — укорил его Гаврила. — Хотя… Если уж ты женские ноги с мужскими путаешь, так куда тебе куриные от гусиных отличить. Дело простое — изба на куриных ногах.
Исин присмотрелся к ней внимательнее. Изба была как изба, только, конечно, ноги вот…
— А что там? Пчелы?
Избор тихо засмеялся.
— Это дом лесного волхва.