Но было!
Ветер гнал по площади дым.
Сквозь него проступали тела людей, брошенные плакаты, еще какие-то обломки… Победа, если это можно было считать победой, далась нападавшим нелегко.
Обломки одного аэроплана исходили дымом рядом с Мавзолеем. С нелепо задранным хвостом, он опирался на остатки крыльев, уткнувшись разбитым мотором в братскую могилу красногвардейцев. Хвост второго чадил меж куполов Василия Блаженного. Сбитая полосатая маковка лежала внизу, расколотая, словно сброшенная со стола чашка. Крылья разбитой машины валялись на Васильевском спуске.
Еще один аппарат чадил, придавленный опрокинувшейся на бок платформой, на которой совсем недавно стоял толстопузый капиталист. Платформа и аэроплан горели, а голова в огромном цилиндре, откатившись к Кремлёвской стене, таращилась оттуда в небо нарисованными глазами.
Трупы, кровь и обломки и люди, люди, люди…
Кто-то брел, кто-то корчился на камнях, кто-то сидел, оглушенный случившимся.
На главной трибуне уже никого не было, но на мраморных стенах Мавзолея выделялись следы пуль. Оспины густо усыпали почетную трибуну и Кремлёвскую стену позади неё.
Они не решились сесть – никто и не подумал выложить на брусчатку асбестовые маты, чтоб выхлоп аппаратов не расплавил древние камни, политые кровью красногвардейцев, штурмовавших Кремль в 17-м, да не до них сейчас было внизу – неслышные отсюда, к месту трагедии спешили кареты «Скорой помощи».
– Гады, – треснул наушник голосом товарища. – Какие же гады!
Опомнившись, Федосей схватился за микрофон.
– Башня! Мы над площадью. Противника нет. Вижу три сбитых самолета. Есть жертвы среди демонстрантов. Повторяю. Есть жертвы. Нужны врачи.
– Что с Мавзолеем? Что с товарищем Сталиным?
Голос дежурного дрожал от напряжения. Федосей не рискнул подлететь ближе.
– Вижу следы обстрела. Врачей шлите! Врачей! Тут люди умирают!
– В налете участвовали шесть самолетов. Ищите еще троих.
– Принято!
Федосей переключился на Дёгтя.
– Приказ слышал?
– Слышал.
– Мысли есть?
– Только одна – выполнить…
Задача оказалась не из простых, сродни той, в условиях которой говорится об иголке и стоге сена, только тут было еще интереснее: и стог и иголка медленно погружались в туман. На Москву надвигался облачный фронт. Не грозные черные тучи, чреватые быстрой грозой, а простые бело-серые облака стадом слонов наползали на столицу с запада, словно спешили выполнить договоренность с воздушными пиратами. Искать кого-то там, внутри, занятие совершенно бессмысленное.
– Ты вниз, я вверх…
Пробив облачный слой, Федосеев аппарат завис в сотне метров выше. Глядя в бинокль поверх облаков, пилот не нашел в воздухе ни одной машины.
– Как у тебя?
Дёготь искал врагов ниже облаков.
– Ничего…
В принципе, это было логично. Если у врагов всё было в порядке с головами, то они находились где-то внутри слоя. Белякам, а Федосей не сомневался, что это беляки, хватило ума нырнуть в облако и не высовываться.
Он, представив, как пилот, понимая, что внизу только враги, вслепую летит вперед, не зная ни высоты, ни места под собой, а из приборов перед ним только стрелка компаса, покачал головой. Смело. Нет. Не смело, а безрассудно! Смелость – хорошее слово. Его к врагу прикреплять нельзя. Смелость могла быть только у своих, а у врагов – исключительно глупость и безрассудство.