Фокстрот «Идем на Восток» в исполнении краковского диксиленд-джаза Марыньского начал пользоваться бешеной популярностью. Наверное, в виду неизбежной гибели большевизма как культурно-исторического явления появился ажиотажный спрос на предметы искусства с советской символикой.
Сталин вспомнил это место из справки и невольно улыбнулся.
Конечно, все это не ограничивалось словами. Дела тоже делались, и были они несравненно опаснее и гнуснее. Дипломаты «санитарного кордона» собрались в Париже, провели стремительное совещание, оставив журналистов, пронюхавших об этом, без коммюнике о целях и итогах встречи… Особо прытким журналистам удалось сфотографировать спину вездесущего мистера Вандербильта, и это фото кочевало из газеты в газету с многозначительными, в зависимости от позиции владельца газеты, подписями от «Рыцарь справедливости» до «Отец войны».
Все обозреватели, вне зависимости от степени информированности и политического оптимизма, сходились на том, что что-то случится.
Напряжение в обществе копилось, и оно должно было найти выход.
Газеты Польши, Эстонии, Румынии, Чехо-Словакии выстрелили набором статей, где громко и пафосно говорилось о долге цивилизованных стран перед русским народом и под сурдинку о скромных территориальных претензиях и восстановлении исторической справедливости.
Потом началось то, что газетчики мгновенно окрестили «войной глоток». Словно спущенные с цепи, политики забросали свои парламенты речами. Старт дал Маннергейм, выступивший перед эдускунтом и осудивший позицию Финляндии в отношении армии Юденича, назвав все, что случилось в 1918 году, «ошибкой, которая вопиет об исправлении».
Потом варианты этой арии зазвучали по всему «санитарному кордону» – от Эстонии до боярской Румынии, а после слов неизбежно последовали дела.
Провокации на границах СССР следовали одна за другой.
Мелкие шавки империализма задирали российского медведя под пристальными взглядами охотников из Англии и Франции.
Из-за океана за всем этим наблюдали САСШ.
… – Как же они проскользнули мимо вас, Енох Гершенович? Как вы умудрились не обратить на них свое просвещенное внимание?
Сарказма в голосе первого чекиста хватило с избытком, но его зам находился не в том состоянии, чтоб оценить это.
– Вот это-то и есть самое удивительное! – почти с восторгом отозвался Ягода. – До чего додумались! Они проверяли лояльность новых членов организации под глубоким гипнозом! Был, есть у них такой специалист, которому чужие мозги прощупать, что чихнуть, – один труд!
– Его нашли?
– Ищем… Между прочим, этот же гений и создал и загрузил в мозги нашего русского профессора совершенно искусственную личность профессора германского! Вы представляете?!
– Что-то у вас, Генрих Григорьевич, восклицательных знаков уж слишком много.
– Так ведь какая идея! Какие возможности! Это ведь не чемодан – человек с двойным дном! Если врага можно признать гениальным, то это как раз тот самый случай!
– Гипноз, говорите, – задумался первый чекист страны. Занимаясь безопасностью первого пролетарского государства, ОГПУ приходилось сталкиваться с ситуациями, когда традиционные методы работы давали осечку. В таких случаях к работе привлекался спецотдел ОГПУ. Шифры, яды, гипноз, оккультные тайны, масонские организации… В отделе работали специалисты, способные разобраться с такими загадками.
– Где они сейчас?
– В Париже, по моим сведениям.
– А «Пролетарий»?
– Там же.
– Французы не догадываются?
– Скорее всего, делают вид, что им ничего не известно.
– Так. Это существенно меняет дело и нашу тактику… – наконец сказал Менжинский. Если тем, что сейчас назревало в Париже, не управлять, то события могли пойти так, как нужно кому-то, а не Советским людям. – Да… Профессора нужно вернуть в Москву. Если мы не сделаем этого, то его просто заставят делать свои аппараты во Франции или в Британии.
Несколько секунд он стоял у окна, проверяя правильность умозаключений.
– Жду вас через два часа вместе с товарищем Бокием. Эта работа для его специалистов. Да! И узнайте, где нынче наши герои околоземных орбит.
– Они в Москве. На Лубянке. Ждут распоряжений…
…Разница между последним посещением Федосеем здания на Лубянке состояла только в том, что, признав в них героев космоса, дежурный отдал честь, а так все как и было – и сверлящий спину взгляд, и обтянутая клеенкой двойная дверь, и часы, и стол, и нарукавники на Артузове.