– Господа народные избранники! У нас разные политические позиции… Нашими убеждениями мы разделены на правых и левых, но каждый из нас выражает волю своих избирателей и реализует их права на руководство страной….
Он потряс в воздухе воздетым пальцем.
– Поэтому никто из нас не может допустить, чтоб такие важные вопросы, как вопросы войны и мира, решались помимо воли народных избранников! Именно через нас идет воля французского народа!
Голос его налился угрозой.
– От имени парламента, от имени правых, левых и умеренных я требую объяснений у французского правительства! Пусть оно объяснит нам свою позицию, и если мы не услышим разумных объяснений от руководителей наших вооруженных сил, то оно должно уйти в отставку! Нам не нужна еще одна мировая война!
Последние его слова заглушили аплодисменты.
В ладоши хлопали и левые и правые.
СССР. Свердловск
Сентябрь 1929 года
С тележки, что катили перед ними двое лаборантов, стрекотал киноаппарат. Незнакомый мужик в черном берете со странным именем Дзига крутил ручку, а они, словно не замечая его (так и было сказано товарищем комиссаром пусковой площадки – не обращать внимания), шли вперед, разговаривая о материалах последнего пленума ЦК.
Позади, за спиной товарища комиссара и сопровождающих тоже трещал киноаппарат и слышалось шарканье ног десятка корреспондентов, приглашенных, чтоб запечатлеть исторический момент – первый полет человека в космос.
Большая часть тех, кто сейчас шел по коридору, искренне считали, что все оно так и есть, однако все местные знали, что это далеко не так. Все исторически значимое уже произошло полгода назад и записано в бумаги под такими серьезными грифами, которые рядовым гражданам Союза знать было совершенно не обязательно.
Но если матери истории нужно, то отчего бы не повторить?
Тележка с оператором уперлась в стену, и Малюков с Дёгтем, пока техники разворачивались, обошли её и теперь, когда никто не мешал, заговорили о своем, точнее, продолжили прерванный разговор.
– Ну и? – спросил Деготь. – Дальше-то что?
Федосей оглянулся. Техники ворочали телегу, а оператор, извернувшись нечеловечески, крутил ручку им в спину.
– Что «ну и»? Дальше все просто… Законы физики пока еще никто не отменил. Самолет вниз, мы в обнимку следом. В общем, почти по Лермонтову – «Обнявшись крепче двух друзей…». Он орет, лягается, а у меня в башке пустота. Не рассчитывал я как-то, что этим все кончится. Глупости какие-то героические в голову лезут. И, главное, понимаю ведь, что конец пришел, а ничего с собой поделать не могу.
Федосей тряхнул головой, вспоминая.
– Да-а-а-а, – протянул Дёготь, – в такие минуты, говорят, вся жизнь перед глазами проносится…
В словах слышался вопрос.
– Не знаю… Я ж говорю, глупости разные.
Он смущенно ухмыльнулся.
– Летел и думал, засчитают мне этот аэроплан как сбитый или нет?
Деготь засмеялся – удивил товарищ.
– Засчитали?
– Тебе вот смешно, а я вцепился в него, как в родную маму – одной рукой за шиворот, второй – за пояс. Он-то тоже ополоумел. Ему б «наган» схватить, а он как мальчишка – лягаться начал. И так мне, понимаешь, ботинком врезал, что я сразу в разум вошел.
Федосей машинально почесал ногу.
– Оглушил его, благо свой «наган» не потерял, да за кольцо дернул. Так вдвоем на его парашюте и спустились. Потом две недели в лазарете отлеживался, синяки сводил.
Малюков по привычке пошевелил плечом, на которое тогда приземлился. Боли уже не чувствовалось, но воспоминания остались.
– Вот, собственно, и все…
– Везучий ты, чертяка! – с хорошей завистью сказал Деготь, вполне осознавая, что везение товарища напрямую касается и его самого.