– А сам Кутепов – значительная фигура?
– Да, товарищ Сталин. Значительная. Бывший командир лейб-гвардии Преображенского полка. Дрался с нами до последнего. Ушел из Крыма вместе с бароном Врангелем… Враг. Матерый вражина.
Сталин коснулся мундштуком трубки щеки.
– Это хорошо, товарищ Менжинский, что вы так наших врагов знаете… Хорошо…
Он вернулся к карте, посмотрел на Арарат, в котором торчал красный флажок.
– Без этого белого генерала британцам сложнее будет поднять эмигрантов на борьбу с нами?
– Думаю, да, товарищ Сталин… Кутепов – это знамя.
– В таком случае незачем нам его в Париже оставлять. У нас там и без него врагов хватает… Как вы полагаете?
Вождь повернулся.
– Согласен, товарищ Сталин. Возможности в Париже у нас есть. Можно похитить генерала хоть завтра.
Сталин сделал протестующий жест рукой.
– Ну, прямо завтра не надо. Пусть они там с англичанами еще немножечко поговорят, посмотрим, до чего договорятся, а вот недельки через две…
СССР. Свердловск
Апрель 1929 года
… То, что с профессором что-то неладно, Федосей почувствовал еще в понедельник.
Тогда он застал его с коробкой конфет в руках. Коробка простая, конфеты, правда, шоколадные – начали такие выпускать последнее время в Москве, на фабрике «Красный Октябрь», вот он и привез в подарок одну для немца. Ульрих Федорович смотрел на изображение Кремля на крышке, словно старался различить что-то скрытно изображенное художником.
Деготь тогда окликнул профессора и тот вроде как очнулся, даже пошутил что-то о Кремле…
А в среду оно и случилось.
Аппаратов теперь при лаборатории числилось четыре, и Малюков с Дегтем обкатывали каждый свой. Дёготь – «Емельяна Пугачёва», а Федосей – «Степана Разина». До собранного позавчера «Пролетария» пока руки не доходили, и он, готовый уже подняться в небо, стоял в лаборатории, дожидаясь пилота.
Когда Федосей первый вернулся из испытательного полета, Ульрих Федорович сидел перед окном и смотрел в графин. Не на графин, а именно сквозь него, словно перепутал с аквариумом. На подоконнике за ним ничего существенного не было, только несколько карандашей да листков, на которых профессор делал свои вычисления, да коробка из-под конфет, пустая уже, в которую Ульрих Федорович начал с немецкой аккуратностью складывать письменные принадлежности.
Федосей вошел, поздоровался, ожидая услышать обычное «добрый день», но профессор не отозвался.
Прошло с полминуты, пока Федосей не сообразил, что что-то не так и не подошел поближе.
Солнечные лучи пронизывали хрустальный граненый шар, пестря на подоконнике всеми цветами радуги. Казалось, эти разводы интересовали профессора больше всего остального мира. Федосей заглянул немцу в лицо.
На профессорской физиономии, разукрашенной всеми цветами спектра, отпечаталось странное выражение недоумения. Он мучился, что-то то ли вспоминая, то ли свыкаясь с какой-то неприятной мыслью.
– Что с вами, Ульрих Федорович? Нехорошо?
Малюков плеснул из графина в стакан, протянул его профессору. Едва радужные разводы пропали с его лица, немец встрепенулся и стал крутить головой.
– Нехорошо? – повторил Федосей, поднося стакан к его губам. – Выпейте, профессор… Эх, коньячку бы!
Профессор глотнул, взгляд его стал осмысленным. Откинувшись назад, он вжался в стену, словно не знал, чего ждать от старого товарища. Не меньше минуты он, стараясь не спускать взгляд с Малюкова, украдкой водил глазами по сторонам. Взгляд его показался Малюкову таким диким, что он отступил назад.
– Ульрих Фё…
– Вы кто?
Выпученные глаза, постепенно приходящие в нормальный, человеческий вид, и голос… Чужой, не профессорский голос.