Хлюпая сапогами, он выбрался на берег. Радость, коснувшаяся его в реке не оставила его и здесь. Он поймал себя на том, что глупо улыбается и остановился.
— А что это я радуюсь? — спросил он сам себя. За эти несколько мгновений новой жизни вопросов к самому себе у него накопилось множество. Во-первых, сколько длилось его приключение? День-два или год-другой? Не менее интересно было бы узнать, где это он оказался. Он, нарочито хмурясь, оглянулся.
Вопросы дорогого стоили, но всё-таки улыбка пробралась сквозь стиснутые зубы и скользнула по губам. Что-то внутри него точно знало, что в этот раз ему повезло. Тогда было лето и сейчас тоже. Тогда вокруг стояли берёзки с ёлками, да и сейчас те же деревья лезли на глаза. Не может быть, чтоб так всё совпало. Скорее всё-таки день-другой, чем год-другой…
Стоять словно пресловутая Лотова жена времени не было. Жизнь торопила. Время вместе с водой текло мимо, чтоб никогда не вернуться.
Игнациус погрозил реке пальцем, чтоб впредь не баловала, и пошёл к берегу, внимательно глядя по сторонам. Чужое колдовство, выключившее его из жизни, кончилось, но это не означало, что оно исчезло.
…Что творится в голове Белояна Хайкин не знал, а ведь что-то там определённо творилось.
Они сидели на верхушке Лысой горы и чего-то ждали. То есть то, что они ждали, со стороны увидеть не мог никто, а даже если б и увидел кто — не удивился бы обычному зрелищу. Со стороны видно было, что сидят там друг напротив друга степенный мужичок и отчего-то, от какой-то непонятной прихоти, наряженный в человеческую одежду медведь и беседуют меж собой не спеша, подхватывая время от времени из решета, что стояло рядом с кадкой, красно-жёлтые яблочки.
Разговор шёл пустяковый, чуть ли не о ценах на сено и ничего в душе собеседников не трогал. Оба ждали.
— Я вот всё про этого думаю… — сказал, наконец, Хайкин. — Про того молодца, которого ты в дым развеял и в кувшин укупорил.
Белоян смолчал.
— Понятно, что гад… — продолжил журавлевец.
— Это хорошо, что понятно… — не отрывая взгляда от перстня на заросшей шерстью лапе.
Киевлянин явно не хотел говорить. И не потому, что нечего было ему сказать — не зря же он всё это затеял?
«Впрямую он не скажет», — подумал Хайкин. — «Крутит он что-то. Обиняками его что ли разговорить?» — и сказал:
— Ну…
— Что «ну»?
— Честно ли это — он один, а нас двое…
Белоян ответил неожиданно резко, даже на лапу смотреть перестал.
— Честью бы пришёл — ничего бы с ним не случилось, а он как вор. Да почему «как»? Как раз как вор и пришёл.
Хайкин, соглашаясь, закивал.
— То-то я смотрю, он всё тихонько и незаметно… Ужом проползти хочет.
Белоян оскаблился. Как не странно было видеть на медвежьей морде человеческую улыбку, а получилось у него.
— Это не уж. Это самая настоящая гадюка… — поправил он товарища. — У него зубов ядовитых полный рот…
Хайкин покачал головой недоверчиво.
— А на что он тогда надеется? Сам ведь к нам пришёл… Должен же был знать ведь, что случиться. Дурень, или сильно смелый?
— Смелый, — согласился волхв. — Да и нужда у него… А она и труса в шею толкает.
— А какой прок от такой смелости? — не согласился Хайкин. — Пустое это…
Белоян мельком глянул на перстень.
— Ничего не «пустое». Знаешь, о чём змея думает, когда у мужика под вилами вертится?
Хайкин пожал плечами.