Он передёрнул плечами.
— Я ж говорю колдовства во мне — не меряно, — сказал, наконец, Масленников. — Если я пугаюсь — потею.
Купец поморщился.
— Удивил… И что?
Чувствуя какую-то неизъяснимую словами гордость оттого, что именно в нём живёт колдовство, а в купце нет его ни капли, Гаврила добавил.
— А если я запах пота почую, то зверею и начинаю вокруг себя людей убивать, не разбирая.
Нижняя губа у Марка поднялась и застыла. То ли сказать что-то хотел, то ли плюнуть. Гаврила подумал, что напугал его, но купец обрёл дар речи. Кожа на лбу сморщилась, а глаза забегали по сторонам, словно он вспоминал и быстренько пристраивал одно к другому всё странное, что запомнил в Гавриловом поведении. Голова закачалась вверх-вниз.
— Ну да, ну да… А что ж ты тогда… А! Понятно… И давно это у тебя?
— Нет…
— Значит, ежели тебя напугать, то… — закусив губу и прищурившись спросил купец.
— То головы лишишься, — закончил за купца Гаврила. Он не заметил этого прищура. Глаза, слезившиеся от вони сами искали место, где можно было бы перевести дыхание. — И ещё чего-нибудь… Если, конечно, подальше не отбежишь и не спрячешься.
— И что, плохо?
— Словами не передать, — честно признался Гаврила. — Иногда хоть в петлю лезь…
Хоть и с горечью это было сказано, с жалостью к себе, но почувствовал в его словах Марк пренебрежение к себе. С улыбкой человека, разрешившего давно мучавшую загадку, он похлопал товарища по плечу.
— Ну ты не расстраивайся. Не один ты такой, колдунами меченный. У меня тоже кое-что есть…Только у тебя внутри, а у меня — снаружи.
Он хлопнул себя по животу, ожидая вопроса, но Гаврила на его слова внимания не обратил, а завертел головой, пытаясь найти, хотя б глоток свежего воздуха.
В дальнем конце застенка, под самым окном, где воздух должен был быть хоть самую малость получше, висел на цепях толстяк в грязной повязке на чреслах. Хотя народу вокруг бродило множество, около него никто не задерживался. Глянут косым взглядом — и дальше. Вокруг него словно бы проведена была невидимая черта, за которую не решался заступить ни один из узников.
Гаврила задержал дыхание. Одного вида окна, из которого к ним вливался свежий воздух, хватило, чтоб он почувствовал себя лучше. От запахов уже драло горло, и Гаврила дёрнулся к свету, но Марк остановил его.
— Там хоть отдышимся, — сказал Гаврила, но Марк на его слова внимания не обратил.
— Не слышал, что ли, что с иным лучше потерять, чем найти?
Он наклонился к соседу — маленькому человеку с печальным лицом, кивнул в сторону толстяка.
— Кто это? Почему прикован? Почему никого рядом?
Маленький человек повернулся, и печальное лицо в одно мгновение озарилось мстительной радостью.
— Патрикий… Патрикий Самовратский.
Несколько мгновений Марк молчал, ожидая, что услышит ещё чего-нибудь об этом человеке, но его собеседник умолк, считая, что сказал достаточно.
Марк посмотрел на прикованного, потом на мужичка, потом снова на прикованного, и снова на мужичка. В глазах забрезжило понимание. Он присвистнул.
— Неужели тот самый?
Человечек кивнул, словно гордился, что сидит рядом с таким человеком.
— Может где, в других местах и есть такой второй, а у нас только один.
Он опять засмеялся — весело, от души.