Что думал старый волк: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Однажды, в первый вечер после того, как кончился буран, он с волчицею залегли близь дороги между двумя селениями, заслоняясь ольхами. Месячно было невероятно. У луны бывает свет молочный, зеленоватый, фосфорический и синий. Все эти цвета и во льдинах встречаются. Тогда синий свет лился. Небо — чистое, тоже синее, как ясною осенью недвижимая вода. Изредка только нет-нет да и нанесет неведомо откуда тоненькую быстро мчащуюся облачинку, вроде пушинки. Луна моргнет, а потом опять засинеет все, — далеко видно, явственно, а тени черные стелятся... Не очень удобная ночь выпала, да делать нечего: если жить, так надо есть хоть изредка.

Лежат за деревьями, шагах в 30 от дороги. Не по себе им: думают, что они, как копны, торчат. Да и как же иначе подумаешь, коли даже след их так белеет, будто по синему белым накапано. За прошлые дни нанесло сугробы здоровенные, дорога вся в волнах, — то ухаб, то намет. Ждут добычу: должно же быть какое-нибудь движение из деревни в деревню, в особенности после мяте пей, когда и люди, и собаки насиделись дома!..

Полежали, полежали с час, — не слыхать, а в деревнях народ маленько гудит, и собаки изредка потявкивают. Мороз что ли велик, что на дорогах пусто? — Не может быть, не ветряно! Вдруг, — пешеходные шаги от деревни отделились, в сараях отголоски пошли, скрипят, с дубинкою кто-то, слышно, как она тоненьким голоском в скрипучем снегу визжит. Ну, ладно, человеческого мяса впервые жена попробует, сам то едал не живого, правда, а умершего. Мясо не худое, кожа тоненькая, мозги вкусные.

Скрипит, приближается к ним от деревни пешеход. Не видать никого, а место, кажется, ровное. Нетерпение берет, главное — знать хочется, нет ли с человеком собаки: эта добыча удобнее. Волчица приподнялась поглядеть. По напряженному ее всматриванию, — как будто за собакой следит. Надо, стало быть, напускать так, чтобы и спереди, и сзади путь пересечь. Против — низинка: летом там ручеек и мостик. Лучше до мостика махнуть на дорогу, а то в низине как бы не замешкаться, там ветром снег мало уплотнило.

Смотрит волчица все пристальнее да пристальнее, а с ноги на ногу не переминается; стало быть, не выяснила, что на дороге делается. Привстал и он, не утерпел. Видит — черный предмет с голову величиною, то выныривающий, то исчезающий. Понял, что это человек по ухабам подвигается, и, глухо проворчав, лег опять. И она поняла тогда, что собаки нет.

Подходит. Набираются смелости... Человека выгоднее перепустить, да вдогонку, врасплох!.. Прилегла опять волчица. Как прилегла, — пешеход и остановись против них! Неужели по тени заметил? Смотрит прямо на них, стало быть, видит?.. Да, вдруг, как дубинку вытянет... И пошли они скоком прочь во весь дух, а человек во всю мочь кричит: “Дю, дю, дю!” Отмахали немного да по привычке остановились поглядеть, не бежит ли за ними человек. Нет, стоит на дороге и все орет. Опять бросились удирать и, как только за пригорок скрылись, да кустики пошли, так ленивою рысцою поплелись. Вот так закусили!..

Сделав обход, вернулись к той же деревне, откуда человек шел, и набрели на свежий след собаки: должно быть, только что находила. Давай выслеживать широким кругом. Тут и есть: за гумнами снег подрывает и что-то хоронит. Начали маневры: он мимо гумен, да вдоль них пополз и от деревни собаку отрезал, а волчица по собачьи в поле воет и все внимание собаки на себя привлекла, собака даже к ней подвигаться стала, а он от гумен к собаке. Как волчица увидала, что дело теперь выйдет, еще подвинулась вежливо. Собака сначала будто обрадовалась, потом раскусила, в чем дело, хвост к животу да с визгом в деревню. Ну, нет, накоротке никуда не уйдешь!.. Поужинали очень приятно. Если б не собака, все равно в ту ночь человека бы одолели.

Другой раз, здорово наголодавшись, шли по лесной узенькой дороге в стенах елок. Ну, хоть погода была мягкая. Снег валил хлопьями. Бесшумно передвигаются люди в такие дни и пешком, и в санях. Глядели зорко вперед, чтобы не нарваться на кого нибудь из-за поворота, да и слух приходилось напрягать, чтобы сзади не увидали их.

Вдруг навстречу плывет человеческий запах, тянет жильем и красными лоскутами, которыми охотники окружают волков. Они — в елки и затаились. Долго ждали, или казалось так. Наконец, идет женщина с котомкою, в снегу вся, платье кумачное подоткнуто, платок на лоб надвинут, торопится, а снежно и не спорко. Пропустили. Махнул он на дорогу да за ней. Прыгнул передними лапами на плечи, — она, как доска, повалилась и, пока падала, стонала, как дерево под топором. Хватил за шею... Ну, и намотано же у нее тряпья было, — не захватить пастью, толсто! Где же волчица? — А хвост ее — мельк в ельник! Стало быть, неладно что-нибудь, надо оглядеться... А одновременно все ясно стало: лошадь за самой спиной тропочет, фыркает, в санях орут, — вот как накрыли! Мах! — и тоже в ельник. Отбежал немного, только хотел послушать, — стали стрелять. Замахал прочь дальше да дальше, — гулы такие, что не выстоять. Кончился ельник, вскочил на гористый выруб, глядит — и волчица тут же. А там на дороге еще палят, а раскаты через болото далеко в бор идут, а там аукнут и — кончено...

Свежи в воспоминаниях старика пережитые страхи. Он вздохнул с чувством и так глубоко, что брыли его задрожали. Мысли о случаях минувшей опасности поневоле наводили на грустные ощущения старости и беспомощности.

Прилетевшая совка отвлекла внимание волка. Она кувыркалась в воздухе неровным бесшумным полетом, белея светлыми внутренними перьями крыльев, садилась на кочки, взвивалась, сливаясь с небом и землею, и, мяукнув, исчезла.

Опять замкнулась ночь в тишину и мглу, опять поплыла ночь, подвигаясь к концу, и опять задумался о прошлом волк.

Вспомнил он свою черноземную родину, раздолье широких полей, уют заросших оврагов и тени рощ. Полжизни провел он там, овдовел и в розысках новой подруги попал в лесистую местность, далеко от родины. Нашел подругу и поселился там. Как милы были родные овраги со множеством впадин и развилин, так близки вскоре стали ему и еловые леса. Часто все же мечтал он о родине, в надежде переселиться туда, предпринимая иногда паломничества в родные края, но теперь не было расчета вступать в условия жизни, от которых отошел, да и скверные воспоминания о тамошних гончих и борзых предрешали вопрос о переселении. Там от этих собак погибла его первая молодая жена.

Через года три вторично овдовел он в новой местности: волчица погибла на облаве. Суетливы волчицы, не терпится им, привычка у них путь открывать, детей вывести от опасности или от беспомощных детей врага отвести... Ну, и погибла, — не суйся, не разобравши дела.

Пришлось вновь семейного счастья искать. Больше года холостым прожил, дело не клеилось, — то на семейных нарывался, то на юных. Потом в том же районе, на его счастье, один матерой в капкан попал, а он его место занял и стал жить с серо-голубой статной волчицей. Не везло ему, — через 2 года, только первых детей на ноги поставили, она в первую же зиму тоже в капкан угодила. Опять все из-за того, что всегда впереди шла, — пустила бы переярка!..

Гончие и борзые вызывали тяжелые ненавистные воспоминания, — и не только потому, что, благодаря проклятым собакам, погибла его жена. Нет, тяжесть воспоминаний основана на более серьезных постоянных причинах, заключавшихся в том, что собаки эти лишали черную тропу ее уюта, не давая волку возможности ни летом, ни осенью скрыть свое местопребывание: как осенью гончие, так зимою снег, раскрывают человеку присутствие волка.

Матерому собаки страшны не столько силою, сколько напряженным беспокойством, которое они причиняют ему. Наедаться всласть — и то опасно. Помнится случай осенью: зарезал он с женою скорехонько годовалого теленка, отбившегося от стада. Еще еле светало, когда они нашли его в овраге по вопросительному жалобному мычанию. На двоих такой теленок — трехдневная порция, а они его сразу! Ну, — вода близко была. И пили же!..

Лежат в сладкой дремоте. Вдруг гончие повели, - к ним, к ним!.. А им не то, что бежать, - встать тяжело! Вот страха-то набрались! Надо на поле выбегать, а там наверняка, борзые. Ну, где ж с таким брюхом, - страх опять берет, и от него в желудке скверно, тошнота и слабость сделались... Спасение одно: гончим навстречу да мимо них мыском в следующий остров да в овраги, а борзые пусть за спиною ждут. Только этим и спаслись. Собаки до лежки дошли да опять взад следом, а этого обхода и полно, чтобы из острова куда надо выйти. От поля с борзыми избавились, а полянку все же пришлось пересекать. Тут с животом что делалось! Поди знай, на перерез откуда ни будь щуки эти могли вынырнуть. А одышка какая, легко ли! - пуда по два съели. До оврагов добрались; в долину попали да в речку. И поперек пошли на ту сторону - в пойму, а долго по течению плыли, плыли да воду прихлебывали - отошло. Причалили к берегу в заросли и на боковую, пока не отдышались. Стая до реки довела. Потявкали, погумкали, повизжали, - и замолкло все.

С сытым брюхом и матерому борзые не по вкусу, в угон-то все домахаешь до леса, а, ведь, поди знай, откуда нибудь наперерез еще свора, другая! Проклятые породы и та, и другая, ну, все же на борзых больше зла. Что с ними поделаешь? На утек пошел, так не на зубы, а на ноги надейся.

Странное дело: люди волков боятся, а волки людей. Какой-то страх держит при встрече с человеком, и норовишь либо к кусту привалиться, либо за бугор скрыться, а уж если на равнине, так во всю махать, а не то поплотнее лечь да пропустить человека.

Хуже нет, коли у человека ружье. Ох, как жжет оно! И сейчас чувствительны, особенно к погоде, два катышка, ударившие в лопатку десять лет тому назад.

Ко всему привыкаешь, ко всему приспособляешься, а к человеку не привыкнуть, всегда его боишься, а ненавидишь.

Паровоза с поездом и то не трусишь, знаешь, что он по своей дороге катит и никуда не свернет, грохочет, шумит, шипит и хрипит, гудит и огонь мечет, а привыкаешь.

Для гнезда и то не побоялся он с волчицею выбрать место вблизи железной дороги; никто и не подумал, что волки тут выводились.

Отойдешь ночью от логова шагов 300, на гладкий мох, и увидишь, как паровоз в искрах несется, а сзади вагоны окнами мелькают. До будки сторожевой 1/2 версты, - положим, стрелочник не охотник был. Не боялись поездов; осенью, бывало, выйдет вся семья на гладкое болото: паровоз прогудит, а в ответ волчий вой, - не утерпеть. Сидишь, страшилище-поезд несется, - хоть бы что, и сердце не тюкнет, как на дятла, что ли, смотришь, а доводись стрелочнику на путь выйти да остановиться против гладкого болота, так, небось, за дерево норовишь!..

Прожили хорошо в том болоте, с весны только жутко было. Не знали, что глухари там токуют. Провались они! Повадились охотники. С вечера другой раз придут, огонь разведут. Сколько беспокойства испытаешь! В это время дети малы были, — мать молоком кормила, можно бы ночью до зари спать, а нет, идешь за людьми наблюдать. Остановишься, смотришь — сидят вокруг костра, невелики, и все-то вместе — меньше лошади, а близко не смеешь подойти. Перед зарей задолотит глухарь, ну, тут дожидай: ахнет ружье, все болото харкнет, — не житье это. Уж пробовали глухарей отгонять, да не отвадишь, отлетит, а на зорях опять тут, а не то переместятся ближе к логову: опять гонять, а с высокой ели не скоро его спорешь. На утро выслеживай, ушли ли охотники. Однажды, после того, как всю зорю охотники по болоту ногами чавкали, утихло, солнце встало, хотелось отдохнуть да к овцам пробраться, — за две версты на пустоши паслись. Пошел, а у потухшего костра отдыхают себе охотники. Пришлось дожидаться да проследить их. Встали и лениво пошли. Вдруг остановились, ямки на моховом болоте рассматривают. Один и сказал: “Это глухари натоптали”. — А это наши тропы были! Плохо, что не все охотники в следах ошибаются. Пройдешь зимою, назад возвращаешься, а около следа, небось, уж лыжня, — ишь, проклятые!..

Надоели горошины, по лопатке больно ударили и кость ушибли. 10 лет их чувствуешь. Но если б не обожгли его в свое время из ружья, не дожил бы он до своих лет. Научили осторожности смолоду разные оказии. Ружье и капкан, отраву и флаги, облаву и гончих с борзыми на деле изучил, не на себе, так на близких, вот, благодаря ученью, и жив, а не то года два, не больше, прожил бы.

После испытанного и виденного и то, как строго себя ни вел, а все-таки близок был от смерти, и все, главным образом, из-за страха. Как в панику впадешь, так ничего не соображаешь, лупишь куда попало, и сколько раз из-за этого в упор на людей приходилось нарываться! Хорошо, что они от неожиданности не причиняли вреда, но легко ли на расстоянии нескольких шагов услыхать громоподобные выстрелы! Раз так теплым дыханием из ружья обдало, думал, что голову оторвано, — так рвануло. Почувствовал, что в ушах зазвенело, — стало быть, голова цела, потряс ушами да сутки не ложился, — все преследования ждал.

Но разве выстоишь без сна? Остерегаешься с неделю, а потом, особливо под оттепель или метель, ляжешь, морду уткнешь под ляжку и всхрапываешь. Уши, правда, не спят: все звуки ближайшие ловят, а дальше не взять, — сон мешает. Мечтаешь, дремлешь, слышно, как белка по стволу да по сучкам топочет, иногда синичка шуршит, цепляясь за ветки, шелестит, шелестит она кожурою томно, смирно убаюкивает, глубже, ровнее дыхание пойдет, и заснешь так крепко, что от этого и проснешься, испугаешься и начнешь прислушиваться, голову подняв, от потерянной бдительности слуху не веришь: осмотришься кругом и чутьем проверишь...

Бывают приятные, покойные дни. Найдешь во время доброкачественную падаль, наешься вдоволь, сначала торопишься, что есть мочи, это уже привычка, — а ее не соблюдешь, так нередко и без обеда останешься. Наешься, начнешь тут же снег хватать, полежишь, опять примешься с разбором, по вкусу, и спозаранку, когда еще признака зари нет, пойдешь себе шагом на отдых. Снег глубокий, сверху прибавляет да прибавляет, и мягкий и крупка так и сеет, так и сечет по деревьям и изгородям, а низом верхний слой плывет, будто река течет, и слышен шорох бегущего, падающего снега. Идешь себе старой, невидимой своей тропой, обстыли ямки прежние, легко идти, а сзади и свежих не видать следов, так и вьет, так и сыплет. Придешь в свое облюбованное местечко, запорошит все накрепко вокруг, лежи спокойно. Про дроворуба еще подумаешь, да и то они в такие дни дома сидят. Другой раз, когда погода хоть и морозная, да тихая, а, главное, когда дорога крепкая, не занесенная, ранехонько мужики в лес ездят, до зари далеко, а уж скрипят.