Декабристы в Забайкалье: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Приехав на берега озера Гусиного, Николай Александрович услышал от местных жителей загадочные истории о происхождении и других соседних озер. Все они, как и Гусиное, наверняка имеют подземную связь с Байкалом. Взять, к примеру, озеро Щучье: разве не странно, что порою при совершенно тихой погоде оно начинает волноваться. Позже выясняется, что в то же самое время на Байкале бушевала буря. А однажды озеро выкинуло на берег руль мореходной лодки, какие плавают только по Байкалу. Руль был совершенно новым, без ржавчины, — значит, от судна, потерпевшего на Байкале кораблекрушение, а обломки его были принесены в Щучье по подземному тоннелю. А разве не является доказательством существования подобного тоннеля тот факт, что никто еще не сумел измерить глубину Щучьего озера? Нащупать таинственную воронку, связывающую его с Байкалом, по дают еще и «духи озера» — невидимые грозные стражи ого глубины. Рассказывали, что когда один из служащих находившегося поблизости Селенгинского солеваренного завода вздумал измерить дно летом, то снасть оборвалась, в другой раз поднялась страшная буря, и исследователь едва добрался до берега живым. Желая побороть невидимого духа озера, служащий завода решил осуществить свое мероприятие зимой со льда. Но стоило ему сделать прорубь, как в разных мостах озера затрещал лед и из образовавшихся щелей хлынула вода. Незадачливому натуралисту вновь пришлось срочно ретироваться на сушу, и «с тех нор мнение, что озеро не позволяет исследовать своей глубины, утвердилось».

Теория местных жителей о подземном сообщении Гусиного и других забайкальских, озер с Байкалом побудила Бестужева заняться геологическими исследованиями. Рассказы о Щучьем озере он сразу же назвал «баснями». Но как тогда объяснить убыль и прибыль вод местных озер, всегда согласующиеся с теми же явлениями на Байкале? Хотя рассказы о Щучьем и «басни», но они, «вероятно, однако ж, имеют какое-нибудь основание». Точно так же согласие в изменении уровня вод Байкала и Гусиного озера «может подать повод думать, что и у него есть подземное сообщение с этим озером-морем». Может быть, разгадка здесь в другом: уровни воды остаются одни и те же, но, напротив, поднимается и опускается суша? Ведь когда из болот и мелких озер образовалось Гусиное озеро* «по рассказам и по слухам, Байкал также возвысил свои воды».

Сетуя на равнодушие селенгинских жителей к местным явлениям природы, Николай Бестужев решается изучить жизнь Гусиного озера. Приобретение дачи на его берегах во многом объяснилось, видимо, желанием декабриста установить постоянное наблюдение за озером. Вскоре Николай Александрович убедился, что крупный забайкальский водоем действительно непостоянен в своем уровне. Так, если по приезде Бестужева на поселение в Селенгинск он был 30 верст длиной и 15 — шириной, то в 1850 г. приехавший землемер исследовал по льду его берега и дал другие цифры: 26 верст в длину и 12 — в ширину. Значит, Гусиное озеро в течение последних лет начало мелеть, и только этим можно объяснить причину прекращения стока реки Худук из озера в Селенгу. Пересохли и многие другие горные потоки с Хамар-Дабана.

Однако едва Бестужев получил неопровержимые доказательства понижения уровня Гусиного озера, как тут же стали появляться свидетельства начавшегося поднятия уровня воды. В пик 12-летней засухи в Забайкалье, унесшей бесчисленное поголовье скота, павшего от бескормицы, воды озера вновь начали откуда-то получать дополнительную подпитку. В 1851 году уровень воды в озере поднялся на один аршин, и в следующем году «прибыль была довольно значительна». Распространявшаяся по низинам вода заставляла местных жителей разбирать городьбу сенокосных угодий, — так как деревянные прясла свободно плавали в воде. В течение одних суток беседка Бестужевых на Гусином озере оказалась затопленной. Вновь бурно потекли реки с хребта Хамар-Дабан, открылись ключи и на южном берегу. Купаясь в Гусином озере, Бестужев заметил резкую смену холодных и теплых струй воды, круговоротное вращение зеленых водорослей со дна озера на поверхность и обратно. Из этого он заключил, что вода прибывает и через какие-то неведомые людям подземные источники.

Тот, кто читал интереснейший очерк Н. А. Бестужева «Гусиное озеро», заметил указание автора на более ранний вариант этого сочинения. Известно, что оно, с привлечением материалов селенгинского врача, друга и ученика декабристов П. А. Кельберга, написано на исходе 1852 года. Однако в рукописном отделе Института русской литературы в Ленинграде хранится обширное письмо Н. А. Бестужева И. С. Сельскому — чиновнику Главного управления Восточной Сибири, датированное 1847 годом. Дающее географическое описание Гусиного озера, письмо это (скорее, небольшое сочинение) не содержит этнографического описания селенгинских бурят, что составляет главную часть известного нам очерка. Однако знакомство со статьей И. C. Сельского «Гусиное озеро» (ВРГО, 1851, кн. V) показывает удивительное сходство двух произведении? Хотя сочинение И. С. Сельского написано более литературным языком, построено оно по тому же принципу и даже имеет одинаковые фразы, какие мы видим в письме Н. А. Бестужева от 1847 года. По всей вероятности, чиновник Главного управления Восточной Сибири литературно обработал (и то поверхностно) письмо декабриста и выдал его за свое сочинение.

Итак, рассказывая о происхождении Гусиного озера, Н. А. Бестужев (если автором очерка И. С. Сельского считать декабриста-краеведа) вновь говорит о легендах и преданиях, бытовавших но этому поводу у местных жителей. Селенгинские буряты называли это озеро «почкою Байкала», веря, что оно связано с Байкалом подземным тоннелем. Колодец, о котором шла речь в известном очерке Бестужева, находился в районе действовавшей кумирни. В один прекрасный день лама, служитель храма Шигемупи, увидел поразившее его воображение чудо: колодец, из которого веревкой черпали воду, вдруг сам выбросил содержимое наверх, работая как мощная артезианская скважина. Стремительный поток нельзя было унять — он несся с холмистой возвышенности в долину, быстро превратив местные болота в озера.

Внимательное знакомство Николая Бестужева с Гусиным озером не только убедило его в правоте старинных преданий о происхождении озера, но и дало возможность доказать прибыль-убыль воды в весьма отдаленном прошлом. Местные буряты утверждали, что не только мелкие соседствующие озера составили около ста лет тому назад современный водоем, но даже семь других (Щучье, Круглое, Камышовое, Черное, Проточное, Новое и Сулнахайнур), расположенные в отдалении, некогда объединялись в огромный единый водоем. Не зря все они имели в старину общее название Гусиных озер. Рассказывали также, что хотя состав воды в них разный, но водятся там одни и те же виды рыб, что и в самом Гусином озере. В том, что «свидетельство это достойно всякого вероятия», Бестужев убедился сразу же, как только предпринял поход вокруг водоема. Он заметил три резких уступа (террас) берега, тянущиеся галечными грядами на огромном расстоянии от «колена» Селенги до Убукунского Увала и даже далее по речкам Убукун, Оронгой до «впадения их в ту же Селенгу, только значительно ниже по течению».

«Каким же образом могла округлиться галька, составляющая долину на таком протяжении?»— спрашивал Н. А. Бестужев. И объяснял: несомненно, что тут когда-то существовало весьма обширное спрямление стока Селенги, которое оставило после себя изолированные котловины и озерно-болотистые участки и всем протяжении нынешней речки Убукунки. «Поднятие почвы по всему протяжению, вероятно, заставил Селенгу искать себе исхода уже не прямым путем но броситься в сторону и слиться с Чикоем», — писал он. И далее продолжал развивать начатую верную мысль: «Можно безошибочно предположить, что течение Селенги походило на путь американской реки Святого Лаврентия, которая есть ни что иное, как цепь озер, изливающихся одно в другое». Когда же Селенга соединилась с Чикоем, прежнее русло, естественно стало мелеть, превращаться в группы озер, затем болот, а по осушении их — в степи. Отмеченные Н. А. Бестужевым древние береговые линии красноречиво показывали, в частности, трехкратное понижение уровня вод Гусиного озера до современной отметки и даже еще ниже, если предания о цветущей степи и болотах соответствовали действительности.

Эти наблюдения Николая Александровича Бестужева в дальнейшем были подтверждены исследованиями (ученых-краеведов конца прошлого — начала нынешнего века А. П. Орлова, И. Д. Черского, В. Б. Шостаковича и когда начались планомерные разведки открытых П. А. Кельбергом и Н. А. Бестужевым гусиноозерских угольных месторождений, работа декабриста, а точнее, его мысли относительно происхождения впадины оказались в центре внимания ученых разных специальностей. Но все они (А. А. Захваткин, Д. Б. Базаров, В. В, Ламакин, Б. Ф. Лут, Б. П. Агафонов, Н. А. Флоренсов и другие) также согласились с правильностью мысли своего предшественника. Член-корреспондент АН СССР Н. А. Флоренсов, в частности, писал: «Приоритет Бестужева — вне всяких сомнений: он первый указал на возможную роль новейших движений земной коры в образовании котловины озера и колебаниях его уровня».

Первый метеоролог Забайкалья

Однажды, глядя из окон своего селенгинского дома на редкостную грозу и наблюдая грохочущий паводок в овраге, Николай Александрович Бестужев с грустью вспомнил свое первое научное увлечение. С тех пор прошло ни много ни мало, а добрая четверть века. Написанная и даже опубликованная в журнале «Сын Отечества» (1818 г.) его статья «О электричестве в отношении к некоторым воздушным явлениям» после ареста затерялась в бумажном мире. Как ни старался Николай Александрович восстановить по памяти ее текст, о написанном остались лишь смутные воспоминания. Однако, внимательно следя за новейшими открытиями в области естествознания, он с удовлетворением отмечал, «как многие или почти все из моих предположений и доказательств оправдывались по очереди и опытами и наблюдениями не только частных людей, но даже целыми учеными обществами».

Печальнее всего для селенгинского изгнанника было то, что авторы публикаций выдавали свои мысли за новейшее достижение в области пауки, надевая на себя лавры первооткрывателей, «тогда как я, молодой, неизвестный в ученом мире человек, давно сказал об этом удовлетворительно». Так, в частности, Бестужев гордился своим объяснением происхождения и природы зарниц или полярных сияний, а «новейшие физики только хлопочут над их разгадкой».

Полярные сияния, как и электрические явления в атмосфере, по-прежнему привлекали внимание сибирского узника. Давая задание сестре Елене найти в его петербургской домашней библиотеке давнюю статью и прислать в Селенгинск, он тем самым решил заняться продолжением научных изысканий в области физики свечения неба. И действительно, после смерти Н. А. Бестужева осталось девять тетрадей, содержавших его заметки о полярных сияниях, атмосферном электричестве и магнетизме. Известно также и то, что Николай Александрович считал необходимым организовать систематические наблюдения за полярными сияниями и даже просил содействия в этом вопросе своего друга, вице-адмирала М. Ф. Рейнеке, известного своими исследованиями в Белом море, на Мурмане и на Балтике.

Из сохранившейся переписки Н. А. Бестужева с родными и близкими хорошо видно, что сразу же после прибытия в Селенгинск он вернулся к изучению связи метеорологических процессов с атмосферным электричеством. Его, в частности, очень занимали такие вопросы, как взаимосвязь электрических явлений в атмосфере с температурой, давлением и влажностью воздуха. Бестужев неоднократно сетовал, что тяжелые условия поселенца-изгнанника и оторванность от промышленных и научных центров не дают ему возможности изготовить нужные инструменты для изысканий, а без систематического изучения атмосферного электричества не будет достигнут прогресс в развитии метеорологии вообще.

В письме И. И. Свиязову, отправленном из Селенгинска в 1852 году, Николай Бестужев отмечал, что с большим удовлетворением читал в «Петербургских ведомостях» о переговорах директора Главной физической обсерватории Купфера с западноевропейскими метеорологами о совместных наблюдениях. В то же время он был глубоко огорчен тем обстоятельством, что атмосферное электричество еще не стало предметом систематического и тщательного изучения и что «это важное явление регистрируют лишь отдельные частные обсерватории, а не государственные геофизические сети».

Регулярно ведя собственный метеорологический журнал, изо дня в день записывая туда свои наблюдения за рекой Селенгой, Николай Александрович отметил поразительное согласие «убыли и прибыли воды с землетрясениями, которые часто наблюдались в окрестностях Селенгинска. Более того, следя за известиями о погоде в различных районах земного шара, он пытался связать местные атмосферные процессы с общепланетарным климатом. Вот, например, что писал он брату Павлу 26 апреля 1844 года: «С некоторой поры здесь климат совершенно изменился, и не знаю, придет ли эта атмосферная революция в прежний порядок. Во всей Европе жалуются на перемену климата: где беспрестанно холода, где нет вовсе зимы, где дождь и наводнения, а где засухи. У нас, где климат всегда в известную пору был ровен, дуют беспрестанно жестокие ветры и вследствие того нескончаемая засуха».

Читаешь эти строки и не перестаешь удивляться способности селенгинского узника, не имеющего права отлучаться от своего жилища далее 15 верст, верно схватывать по двум-трем приметам живой пульс гидрометеорологических явлений на всем земном — шаре. А ведь следует помнить, что в ту пору газеты и журналы доставлялись в Сибирь на почтовых тройках с большим опозданием, спустя много педель, а то и месяцев после выхода в свет. И далее при той скудости и отрывочной информации, которая доходила до Селенгинска, Николай Бестужев заметил аномальные особенности атмосферных процессов в начале 40-х годов прошлого столетия. Кстати, его примитивная метеорологическая станция на берегах Селенги была одной из самых первых на востоке царской России, где регулярно велось наблюдение за климатом.

Литературное и научное наследие Николая Бестужева еще недостаточно изучено. Однако в переписке декабриста можно найти много сведений о любопытных особенностях забайкальского климата в целом и селенгинского в частности: красочные описания засух, разливов Селенги, сильных ветров и пожаров, молний и гроз. С особым интересом читаешь, например, строки в одном из писем Бестужева сестре Елене (от 9 августа 1841 года). Свыше ста лет тому назад селенгинский изгнанник уже понял ту зависимость, которая существует между лесами и плодородием края, зависимость, которая в наши дни является особенно актуальной. «Частые пожары лесов, — писал Н. Л. Бестужев, — распространение народонаселения, для которого нужны и строевой лес, и дрова, частью истребили, частью изредили прежние дремучие леса, где хранились в неосыхаемых болотах запасы воды, питавшие реки и горные источники. Болота высохли, речки обмелели, источники иссякли совершенно, и хлеб родится ныне только в смочные годы, тогда как прежде урожаи были почти баснословные <…> То же самое сделалось и с травою: с утратою леса обнажились поля <…> весенние жестокие ветры начали выдувать песок с обнаженных лугов, в одном месте вырыты глубокие буераки, на другое нанесены песчаные холмы».

Конфликт человека с природой Забайкалья, начало которого было подмечено Н. А. Бестужевым, обострился в последние десятилетия XX века. Ученые согласились в правильности выявленной декабристом причины нарушения экологии. Рациональное использование природных ресурсов края сегодня взято за основу при организации Национального парка СССР на озере Байкал и серии охраняемых заповедных территорий в Забайкалье.

Домашняя обсерватория Бестужева

Если в летнее время года Николай Бестужев почти не находился дома, живя в Зуевской пади или путешествуя по окрестностям Гусиного озера, то с наступлением холодов он занимался, если можно так сказать, лабораторными опытами. Лаборатория декабриста, стоявшая в глубине двора усадьбы, представляла собой чулан при бане. Такое необычное соседство объяснялось тем, что для испытания изобретаемых Н. А. Бестужевым хронометров требовалась резкая смена температур. Усовершенствование хронометров для Николая Александровича было едва ли не главным занятием на поселении, как для К. П. Торсона создание молотильной машины. Все началось еще в казематах Петровского Завода, когда А. Г. Муравьева подарила ему комплект часовых инструментов в знак благодарности за ремонт небольших столовых часов. В дополнение к комплекту узник построил маленький токарный станок, делительную машину для нарезки зубцов часовых колес и шестерен, станок для проверки присаженных на оси колес и другие сложные приборы, требующие необыкновенной точности. Здесь же, в полутемной камере, Н. А. Бестужев создал свой первый хронометр, который выгодно отличался от тех, что использовали в Российском флоте.

Выйдя на поселение, он решил всерьез заняться конструированием нового типа хронометра, который, по его замыслу, должен быть более точным, дешевым, простым и успешно работающим при любых погодных условиях. Между тем приборы, находившиеся на корабельном вооружении, стоили не менее одной-двух тысяч рублей за штуку, но, главное, капризничали на экваторе и в северных морях. По убеждению Бестужева, российские суда чаще всего сбивались с курса и гибли главным образом потому, что на них работали хронометры несовершенной конструкции.

Увлеченный этой идеей, Николай Александрович тратил свои и без того скудные средства на приобретение необходимых материалов и изготовление нужных инструментов. Да бог с ними, с деньгами, если бы не затруднения с покупками. Того, что было необходимо для устройства хронометров, в местных лавках и на ярмарках, естественно, не имелось, а поэтому годами приходилось ждать из России, «Можете себе вообразить мое терпение и постоянство, — писал Н, А. Бестужев С. П. Трубецкому, — если я Вам скажу, что десять лет я добивался с ярмарки медного листа латуни и теперь снова, вот уже 4 года жду нового!» Этот «новый» лист прокатанной латуни пришел от начальника Пулковской обсерватории Струве уже после смерти изобретателя.

Вполне возможно, что причиной столь долгих задержек посылок была не медлительность Струве, а желание царских властей всячески помешать творческим занятиям «государственного преступника». По крайней мере, они были совершенно равнодушны к мечте декабриста вооружить Российский флот хорошими и надежными хронометрами.

Несмотря на трудности, Николай Александрович все же продолжал конструирование прибора. В селенгинском изгнании ему удалось создать более десяти хронометров, и последние три, собранные Бестужевым незадолго до смерти, шли с суточной погрешностью 1/10—1/8 секунды, намного превзойдя по точности отечественные корабельные приборы. Последние, самые точные, хронометрические часы, оставшиеся после смерти Николая Александровича в его лаборатории, брат Михаил подарил горной конторе Петровского Завода. Из числа восьми разобранных хронометров приглашенные часовых дел мастера не смогли собрать ни одного. «Надобно было тут присутствовать самому творцу, а он был уже в могиле». От этих часов сегодня сохранились лишь пустые футляры и детали механизмов, найденные на развалинах усадьбы братьев Бестужевых в Посадской долине около ста лет тому назад и ныне экспонируемые в Селенгинском и Читинском музеях декабристов.

Интересной особенностью предбанного чулана-лаборатории было то, что здесь имелось два телескопа собственной конструкции, с помощью которых Николай Александрович вел наблюдения за космосом, сверял точность хода хронометров по звездам и занимался метеорологическими исследованиями. У большого телескопа была деревянная наблюдательная труба, вращающаяся на штативе. Эта конструкция позволяла исследователю свободно направлять прибор на нужную ему звезду и прочно закреплять его фиксирующими винтами. Поскольку телескоп стоял неподвижно, Бестужев мог высчитать время, за которое звезда проходила поле видимости окуляра.

Для того чтобы одновременно смотреть в телескоп и сверять ход часов с движением небесных тел, нужен был хороший слух. Между тем с годами притупившийся слух был плохим помощником в астрономических исследованиях и создавал, как жаловался сам Николай Александрович, большое неудобство. Однако Бестужев вскоре нашел выход из создавшегося положения: он установил телескоп таким образом, что мог одним глазом смотреть через объектив на звезду, а другим — следить за часовой стрелкой прибора.

Конечно, наблюдательная труба телескопа из дерева могла бы позабавить любого астронома, если бы тот побывал в домашней обсерватории декабриста. Однако металлической трубы в то время в глухом провинциальном Селенгинске достать было невозможно. Пусть телескоп из дерева и был на внешний вид несколько грубоватым, но он оказался незаменимым в условиях резкой смены температур, которой подвергались испытываемые хронометры, ибо происходило «ничтожное сжатие соснового дерева в длину». В связи с этим вставленные в трубу линзы держались крепко, и Бестужеву ни разу не пришлось менять фокусное расстояние между стеклами.

Много хлопот Николаю Александровичу причинило создание так называемого «предметного стекла». Для точности вычислений при наблюдении движений небесных тел оно должно было иметь тончайшие насечки. Перепробовав множество способов такой фиксации, Бестужев остановился на двух. Один из них заключался в том, что на кусочке слюды проводилась едва заметная черточка. Но слюдяная пластинка при отщеплении от куска часто имела заусеницы и задирки, которые при подсветке сбоку выделялись вместе с фиксирующими черточками. Второй способ был совершеннее: для этого бралось тонкое шлифованное стекло, черточки по которому наносились при помощи тупого ножа. Простым глазом они не были видны, но хорошо выявлялись в трубе телескопа, когда стекло направлялось на сверкающую звезду. Судя по письму к вице-адмиралу М. Ф. Рейнеке, у Н. А. Бестужева имелось две съемных трубы телескопа с двумя видами «предметного стекла», которыми он пользовался при нормальной (из слюды) и резко меняющейся (из стекла) температурах.

Решил Николай Александрович и вторую проблему, которая возникла из-за ухудшающегося зрения. Для того чтобы нарезки на «предметном стекле» светились, нужна была дополнительная подсветка со стороны. Он испробовал множество способов, вплоть до лампадки, опущенной в трубу телескопа. Хотя огонек лампадки одновременно освещал и черточки, и циферблат часов, но неудобство заключалось в том, что при изменении положения телескопа нужно было менять и место лампадки. Впрочем, вскоре Бестужев нашел оригинальный выход из этого неудобства: близ «предметного стекла» в трубе телескопа он прорезал небольшую щель, через которую проникал концентрированный и, следовательно, более яркий свет от прикрепленной вне трубы лампадки.