Наполеон: читать начало книги онлайн

«Комиссии из семи членов, избранных сенатом из своей среды, поручается бдить над свободой прессы. Не входят в круг ее ведения произведения, которые печатаются и раздаются по подписке и в периодические сроки. Эта комиссия будет называться сенаторской комиссией свободы прессы»[109].

Через две недели после учреждения этой комиссии ее членами были избраны сенаторы Гара, Жокур, Рёдерер, Деменье, Шассэ, Порше и Даву.

Чуть позже, 4 апреля 1807 года, то есть в промежуток времени между сражениями при Эйлау и при Фридланде, Наполеон написал министру полиции: «Все читают Journal de l’Empire, и если он станет стремиться причинить зло государству, то мы не нуждаемся в том, чтобы Courrier Français нас об этом предупреждал». А потом он вдруг решил закрыть и газету Courrier Français – за ее «излишнюю ретивость». Точнее за то, что газета осмелилась говорить о новой династии (восхваляя ее) и о Бурбонах (пороча их). Наполеон приказал:

– Как только эта газета заговорит о Бурбонах или о моих интересах, закройте ее.

Почему? Да потому, что ему не нравилось, когда газеты полемизировали, даже если эта полемика касалась совсем не касающихся политики сюжетов.

– Я не придаю никакого значения спорам этих дурачков, – говорил император.

Но при этом он грозил прогнать редактора Journal de l’Empire и заменить его другим именно вследствие полемических увлечений. В том же 1807 году он писал Жозефу Фуше: «Придет время, когда я приму меры и отдам эту газету, единственную, какую читают во Франции, в руки более разумного и хладнокровного человека».

В январе 1809 году Наполеон приказал: «Я полагаю, что было бы полезно приказать написать несколько хороших статей, которые бы сравнивали несчастье, угнетавшее Францию в 1709 году, с цветущем состоянием Империи в 1809 году».

К этому он добавил, обращаясь лично к Жозефу Фуше: «У вас есть люди, способные написать на эту очень важную тему пять-шесть хороших статей, которые дадут хорошее направление общественному мнению»[110].

Все предельно четко и ясно!

Пресса, раз уж она должна была существовать, обязана была сделаться органом его личного мнения, и только.

Протестовать никто не посмел.

Но в 1810 году Наполеон задумал новые меры по обузданию печати. В частности, 5 февраля 1810 года он учредил должность особого «главного директора», который должен был находиться под прямым начальством министра внутренних дел и заведовать «всем, что относится к печатанию и к книжной торговле». Тем же декретом устанавливалось, что число типографий в Париже не должно превышать 60, число типографий в департаментах тоже должно быть впредь фиксировано (но точная цифра пока не приводилась). Министр должен был решить, какие именно из существующих типографий должны закрыться. При этом предусмотрительно указывалось, что владельцы этих внезапно закрываемых типографий получат вознаграждение из средств тех типографий, которые не будут закрыты.

Главным директором печати был назначен член Государственного Совета Жозеф-Мари Порталис, а в подмогу ему дали девять императорских цензоров.

1810 году вообще суждено было стать памятным в истории французской печати. Наполеон стоял на вершине могущества и славы, вся Европа перед ним преклонялась, но ему этого было мало, и 3 августа он подписал декрет, которым разрешал издавать в каждом департаменте (кроме департамента Сены) лишь одну газету и ставил эту газету под власть местного префекта, который мог разрешать или запрещать выход номеров, назначать главного редактора, редактировать тексты и т. д.

Но и это показалось императору слишком либеральной мерой.

В конце 1810 года был составлен проект декрета о газетах, издающихся в Париже. Согласно этому декрету, число газет в Париже, публикующих политические или внутренние известия, сводилось к трем, начиная с 1 января 1811 года (Journal de l’Empire, Le Publiciste и La Gazette de France).

А что же было делать с остальными? Очень просто: министры внутренних дел и полиции должны были представить в 15-дневный срок на одобрение Наполеона «все меры, необходимые для соединения уничтоженных газет с сохраненными».

Социолог и публицист В. В. Берви-Флеровский по этому поводу пишет: «Сделав из журнального дела монополию, Наполеон употребил журналы как средство для обогащения своих родственников, сделав их пайщиками в самых распространенных газетах <…> Франция замолчала, умственное движение в ней прекратилось, и Наполеон начал делать такие вещи, которые были бы простительны разве только для умалишенного, ради его болезненного состояния. Когда журналы отказывались льстить и ограничивались только тем, что удерживались от всякой оппозиции, их запрещали и конфисковали. Пресса была окончательно подавлена и скована; но Наполеону казалось, что этого все еще мало, и постоянно появлялись новые законы»[111].

А вот мнение Е. В. Тарле: «Смертный час для всех почти газет пробил в 1811 году. Издатели были объяты трепетом, едва только пронесся слух о предстоящем закрытии почти всех газет. Некоторые бросились с самыми униженными мольбами в министерство полиции, другие обнародовали торжественные манифесты с изъявлением своих чувств к правительству. Вот образчик: Journal du soir существует уже двадцать лет… Никогда он не был ни приостановлен, ни арестован. У него четыре тысячи подписчиков… Его дух – в том, чтобы не высказывать политических мнений, кроме тех, которые правительство считает подходящим распространять <…> Он обязан своим процветанием своему постоянному беспристрастию и своей осторожности, именно этим, кажется, он приобрел права на благосклонное покровительство правительства, которому никогда не был в тягость, в котором никогда не возбуждал неудовольствия». Но и этого мало: Journal du soir хотел бы отныне стать совсем правительственным и быть еще полезнее казне и т. д. Все эти изъявления чувств не помогли, и Journal du soir был, в числе прочих, уничтожен. Вообще на Наполеона никакие унижения со стороны представителей прессы нисколько не действовали. Общий тон насмешливой грубости и нескрываемого презрения к печати никогда у него не менялся сколько-нибудь заметно»[112].

В 1811 году дело было завершено: декретами от 18 февраля и 17 сентября Наполеон просто конфисковал уцелевшие газеты, то есть экспроприировал их у собственников и передал право владения казне и им же самим назначенным «акционерам».

В конечном итоге, в 1811 году в Париже осталось всего четыре ежедневные газеты (Journal de l’Empire, Journal de Paris, La Gazette de France и Moniteur[113]).

При этом газету «Монитор» Наполеон сделал единственной официальной газетой Франции, предоставив ей множество привилегий, важнейшей из которых было дарованное ей монопольное право на публикацию политических новостей. Император лично следил за содержанием этой газеты, в которой он видел «эхо» своего голоса, лично участвовал в ее редактировании и, по сути, установил над нею свою личную цензуру. Всем же остальным в области политической проблематики были дозволены лишь прямые перепечатки и извлечения из «Монитора».

Обрезанная таким образом журналистика не могла иметь никакого влияния и, следовательно, не представляла опасности. Газеты не смели произнести ни единого слова, которое могло бы не понравиться Наполеону, а то, что он хотел сделать известным, они обязаны были публиковать. Но и такое положение газет казалось Наполеону неблагонадежным.

Газетчиков император презрительно называл «бумагомарателями», посредством газет он старался снискать себе расположение публики, привлечь ее на свою сторону, причем не ссылками и арестами, а ловкими статейками, искусным подбором того, что без опасения можно было предать так называемой «благодетельной гласности», и еще более искусным умолчанием того, что простаки-читатели не должны были знать.

Конечно же, в этом он просто вынужден был опираться на профессионалов. Одним из таких профессионалов стал Жозеф Фьеве, работавший в 1800–1803 гг. хроникером в La Gazette de France. Наполеон сделал его главным редактором трансформированного Journal de l’Empire.

Одаренный немалым литературным талантом и особенным даром наблюдательности, Фьеве был в тоже самое время одним из тех «литераторов-проходимцев», которые готовы писать что угодно, участвовать в каких угодно изданиях, кидать грязью в кого укажут – лишь бы платили. Сначала он был республиканцем, но это не приносило никакого дохода. Тогда он вступил в контакт с роялистами, и это оказалось выгоднее. Когда же Наполеон набрал силу, Фьеве посчитал, что он может платить ему подороже роялистов, и принял предложение тогда еще первого консула поехать в Англию, чтобы оттуда (разумеется, за деньги) посылать во французский журнал «Меркурий» бранные письма против англомании и всей так называемой философии XVIII столетия. Все это так понравилось Наполеону, что он, по возвращении Фьеве из Англии, принял его очень ласково и предложил, чтобы он и в Париже продолжал с ним контакт и, нисколько не стесняясь, сообщал свои впечатления об известных ему событиях и лицах.

Фактически Жозеф Фьеве стал тайным агентом Наполеона. Для простых же людей он оставался «истинным французом», высказывающим свое мнение по любому вопросу. И что характерно, после падения Наполеона этот самый Фьеве вновь стал роялистом и писал королю литературные письма, в которых бранил Революцию и Империю, а Наполеона называл исключительно Буонапартом.

Такая вот «свобода прессы»…

Наполеон управлял всем и на все находил время. Например, едва только был заключен Тильзитский мир, как он приказал газетам прекратить печатание статей против России, которые буквально только что им столь же категорически приказывал печатать. 3 июля 1807 года Наполеон прямо указал министру полиции Фуше: «Смотрите, чтобы больше не говорилось глупостей ни прямо, ни косвенно о России».

[109] Тарле Е. В. Печать во Франции при Наполеоне I. Серия: Академия фундаментальных исследований – история. М.: 2010.

[110] Тарле Е. В. Печать во Франции при Наполеоне I. Серия: Академия фундаментальных исследований – история. М.: 2010.

[111] Берви-Флеровский В. В. Свобода речи, терпимость и наши законы о печати. СПб, 1869.

[112] Тарле Е. В. Печать во Франции при Наполеоне I. Серия: Академия фундаментальных исследований – история. М.: 2010.

[113] Последний номер «Публициста» вышел 1 ноября 1810 года.