Антропология общения и творчества: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Ценности и совесть

В своём отношении к общению и к миру, в творческом акте и во всяком действии, внутреннем и внешнем, человек всегда совершает творчество ценностей, то есть оценивает, даёт оценку, определяет качество, выявляет смысл. Ценности проливают свет на всё существующее, и творчество ценностей есть качество общения и качество восприятия другого. Это не оценивание в дурном, эгоистическом смысле, хотя ценности могут вырождаться и до такого уровня. Высшие ценности имеют духовное происхождение, они исходят из экзистенциальных глубин общения и творчества, из активности духа и логоса человека. И поэтому ценности определяют работу сознания. Ценности стремятся к застыванию и статичности, но в действительности всякая ценность есть непосредственное оценивание, которое совершается либо творчески и свободно, либо в соответствии с данным и затвердевшим принципом и моральной нормой. Процесс оценивания и есть то, что называют деятельностью совести. В определении совести есть акцент совместности, она рождается и возникает из общения, поскольку всякое оценивание, т. е. полагание ценности, есть творческий акт, совершающийся всегда внутри общения. Но ценности, как и совесть в целом, имеет тенденцию в падшем мире к объективации и социализации. Совесть социализируется, и поэтому ценности перестают пониматься динамически, но воспринимаются как статичная, раз и навсегда данная догма. В социализированной совести как бы теряется память о том, что ценность изначально совершается в общении как творческий акт, что она не просто внешне налагается, как общий принцип, на каждую конкретную ситуацию, но и творится в ней. Пробуждение экзистенциальных глубин совести означает свободный, творческий акт оценивания, совершающийся в глубине общения человека с Богом. Поэтому совесть часто и воспринимают как голос Божий в человеке, как пророческий голос.

В глубочайшем смысле невозможно в один ряд поставить ценности, с одной стороны, свободы, добра, красоты, любви, истины, и Бога и человека — с другой. Против того, чтобы считать Бога одной из ценностей в ряду других, справедливо восстаёт человеческая совесть43, то есть то самое первоначальное, что и производит ценности. Добро, красота, любовь, истина — это абстрактные и производные ценности, они уже плод рефлексии, и они производны от Бога и от человека как первичных реальностей, как духовных субъектов. В действительности есть только ценность Бога и ценность человека, причём это не ценность абстрактного Бога, но конкретного, живого Бога, как и не ценность абстрактного человека, но конкретного и живого человека. Более того, обобщённо можно сказать, что существует только ценность конкретного субъекта, живого существа, живого не просто в биологическом, а в духовном смысле. Но открывающаяся взору глубина Бога и глубина человека, как великая драгоценность, начинают играть многими гранями, качествами, которые ограниченный разум пытается назвать, определить, обозначить слабыми словами, которых всегда не хватает, и которые так далеки от той реальности, которую они описывают. Но в историческом опыте человека эти понятия объективируются как отдельные ценности, то есть они могут отчуждаться от своего источника, становиться самодовлеющими и самодостаточными в сознании людей, и принимать все те привнесения и искажения, которые неизбежны для всех абстрактных объективированных понятий и идей. Более всего трагично то, что ценности, первоначально увиденные в глубинах Бога и человека, становятся средством порабощения человека. Так развиваются все идеологии, безумные идеи, ереси, которые означают потерю целостности, разорванность, дискретность ценностей, их объективацию, отчуждение. Человеку легче быть порабощённым своей в дурном смысле субъективной идеей свободы, ограниченной собственной замкнутостью, чем выдержать подлинную свободу в общении с Богом и человеком, которая всегда означает выход из своей замкнутости, трансцендирование. Все подлинные ценности взаимосвязаны, целостны, поскольку исходят, или, вернее, обнаруживаются человеческим сердцем и сознанием в одном, едином, целостном субъекте — в Боге, причём обнаруживаются именно как творческие акты богочеловеческого общения. Поэтому целостная реализация ценностей в падшем, объективированном мире, то есть воплощение божественных качеств в человеческой жизни, неизбежно наталкивается на трагические противоречия, что свидетельствует о недолжном, испорченном состоянии мира. Часто противоречат друг другу ценность любви и ценность свободы: ради любви требуется жертва свободой, и ради свободы требуется жертва любовью. Даже ценность любви внутри себя противоречива, что особенно ярко в истории с жертвоприношением Авраама, когда ему пришлось выбирать между любовью к сыну и любовью к Богу. В противоречии могут сталкиваться истина и свобода, красота и добро, любовь и истина. Все эти противоречия снимаются, преодолеваются только в их источнике, только в живом и непосредственном общении с Богом и с человеком. Поэтому и необходимо динамическое творчество ценностей изнутри этого общения — ценностей всегда новых, которые творчески прозреваются и созидаются в общении. Можно сказать, что вообще не бывает раз и навсегда данных ценностей — таковы только охлаждённые, застывшие ценности, которые актуальны только в памяти, только в прошлом разорванного времени, и потому в известном смысле иллюзорны. Существуют только здесь и сейчас творимые ценности, заново прозреваемые и созидаемые как творческий акт общения. Но творчество ценностей может быть и пассивным, то есть может быть отказ от самого творчества, а значит и от общения, и предпочтение застывших, в прошлом сотворённых ценностей, которые абсолютизируются и внешним образом переносятся в каждую конкретную ситуацию настоящего. Это и есть рабство у объективированных ценностей, которые часто приводили человека ко многим самым страшным преступлениям и грехам. Глубинная, живая, пробудившаяся совесть человека должна была бы протестовать против этого. Но совесть часто отчуждена от трансцендентального человека и целиком обусловлена теми же объективированными ценностями. Трагичнее всего то, что рабство человека у этих ценностей как будто бы было необходимо на определённых этапах развития человека — и объективированные ценности, действительно, предпочтительнее хаосу стихии, отсутствия даже памяти о совершившихся творческих актах прошлого. В этом смысле прохождение через опыт объективированных ценностей равносильно опыту закона. Творчество ценностей в падшем мире проходит через судьбу всякого творческого акта в нём: будучи прорывом и проблеском света, он объективируется условиями этого мира, отчуждается от своего источника, но всё же может быть воспринимаем как символ первоначального творческого акта. Но в рабстве ценностям нет необходимости, против этого восстаёт экзистенциальная совесть. Никакого, даже самого падшего человека, нельзя обрекать, даже только лишь мысленно, на рабство и рабское существование, ибо в таком случае ценность низшая, производная (например, своеобразно понятая любовь или порядок) будет ставиться выше ценности высшей — конкретного человека. Рабство у ценностей — это есть последствие отступления самого человека от своего великого призвания к непрестанному творчеству ценностей. Более того, рабство у объективированных ценностей — это первичное, изначальное рабство человека. И с преодоления этого рабства начинается возрождение и преображение человека, пробуждение его экзистенциальной совести. Ибо на глубине всякий творческий акт подразумевает творчество ценностей, и именно в творчестве ценностей заключается сама первичная реальность общения с Богом и с человеком — общения видящего, прозревающего, улавливающего, различающего, осмысляющего.

Порядок и хаос (аполлоническое и дионисийское начало)

Человек стоит перед множественностью мира — перед множественностью как дурной, так и доброй. Противоречие между качеством и количеством, между изобилием и хаосом, не устранимо в пределах падшего мира. Существует постоянный антагонизм между свободой и порядком. Более того, это проблема не внешняя для человека, это его глубоко внутренняя проблема, связанная с призванием человека, с отношением к Богу. Человеку дана свобода творчества, и он ответственен за все последствия своего творчества. Отказ от свободы творчества может означать творчество закона, предопределённости, детерминированности. Закон же, как безличная сила, может порождать как сложную множественность, так и хаос. Мы видим, что запущенный механизм мироздания произвёл всю кажущуюся бесконечной множественность мира, и всё его развитие стало выражением диалектики хаоса и порядка, случайности и закономерности. И это в действительности есть реальности падшего, объективированного мира — хаос и порядок. Печать падшести есть как в одном, так и в другом, хотя у человека был и остаётся большой соблазн признать за порядком высшее божественное качество. Порядок и хаос есть такие же реальности падшего мира, как добро и зло, и в них так же чрезвычайно легко запутаться, принять одно за другое. В человеке наравне со страстью к хаосу живёт глубоко заложенная страсть к порядку и упорядочиванию, как и к борьбе со злом, и эта страсть склонна так же вырождаться, как и всякое законничество, приводить к хаосу, то есть служить тому, против чего она борется. Проблема в том, что страсть к отвлечённому порядку, как и страсть к отвлечённому добру, вызвана по большей части страхом, испугом перед хаосом, то есть определяется негативно. импульсивно, эгоистично и не свободно. Всякая определённость злом, даже ведущая к добру, чрезвычайна относительна и слаба. Любовь к Богу и человеку должна быть выше всякого страха перед злом, то есть выше добра. Так же и жажда творчества с Богом должна быть выше всякого страха перед хаосом, то есть выше порядка. То, что вырождается, объективируется в диалектику хаоса и порядка — это творчество в свободе.

Творчество всегда укоренено в свободе, которую можно воспринять как хаос. В действительности укоренённость свободы в небытии, в совершенном хаосе, в том, что ещё не проявлено и не определено, есть само существо свободы. Человека более всего пугает падший хаос как масса отчуждённых и разорванных энергий, лишённых духа, истины, укоренённости в субъекте. Поэтому падший хаос — это в действительности отсутствие свободы. Но и порядок тоже может означать, и часто означает, отсутствие свободы. Упорядоченность падших, отчуждённых от человека космических энергий, приведение их в сообразную законность, в причинно-следственные отношения, не возвращает их к своему источнику, не укореняет их в человеке. Падшие энергии, даже будучи упорядоченными, остаются отчуждёнными, внешними, объективированными. Человек, заключенный со всех сторон законами природными и социальными, закрепощённый в рабстве у мира, часто интуитивно стремится к свободе и освобождению, и это может выражаться в стремлении к хаосу. Но хаосом это может представляться лишь для внешнего взгляда, а изнутри человека это есть лишь попытка определять себя через энергии, укоренённые в себе, а не вовне. Таков бунт романтический и дионисийский. В этом бунте есть правда, связанная с жаждой освобождения, с презрением к объективированному порядку, но нет ещё света подлинного овобождения, нет прорыва к духу и истине.

Другая сторона творчества — это акт определённости, выражения, воплощения, объективирующийся как порядок. В падшем мире сама объективация — это и есть упорядочение. В нём вообще невозможно подлинное выражение и воплощение творчества, но возможна его символизация, которая и выражается в порядке, гармонии. Только лишь отчасти и условно порядок, гармония могут свидетельствовать о совершившемся творческом акте. Всякий порядок стремится к статичности, к застылости, охлаждению, в то время как творчество стремится к динамике, к горению огня. Самое же главное, что творчество укоренено в субъекте и только им определяется, в то время как порядок — всегда внешний, объектный, отчуждённый. Внутри себя человек не находит порядка, внутри себя он находит бездонную свободу и творчество, и только лишь путём порабощения он может прельщаться порядком, то есть таким образом зависеть от внешнего объектного мира. Но человек не может жить в падшем мире без порядка, в нём и через него является и всякий творческий акт. Можно воспринять порядок как конечное воплощение творчества, как рай на земле, или как достойную замену раю, можно саму надежду спасения возложить на порядок, можно в конечных упорядоченных формах видеть единственное средство существования и даже общения. Сознание порядка даёт человеку чувство счастья, надёжности, безопасности, довольства. Таков классицистический, апполонический соблазн. В действительности всякий порядок есть временное и условное состояние падшего мира, отзвук рая, которым может пленяться человек в отказе от божественного призвания к непрестанному творчеству в свободе. Стремление к порядку может так же свидетельствовать о недостатке света духа и истины, как и стремление к хаосу. Стремление к порядку оправдано только тогда, когда оно сознаётся в своей относительности и условности, руководствуется стремлением к символизации духовного творчества и принятием ответственности человека за этот мир.

Человек призван устроять жизнь мира, и именно человек — сотворец мира. Упорядочение динамических и многосоставных явлений выражается в их организации, причём в тех случаях, где человек не проявляет или не видит личной активности в организации, он видит организм, а в остальных случаях, которые он сам производит — организацию. Самое существенное — это устроение жизни различных человеческих сообществ, которые человек может воспринимать и как организм, и как организацию. Причём видение организма может означать снятие с себя ответственности, порабощённость объективному, причинно-следственному ходу вещей, внешнему закону, а видение организации может свидетельствовать о нечувствии тайны человека и общения людей, о поверхностном и объективированном отношении. В действительности же всякое отношение к миру, более активное или более пассивное, должно было бы вернуться к своему источнику — в пространство общения с Богом и с человеком, и определяться изнутри этого источника. Есть незримая экзистенциальная реальность общения, общности, любви, свободы, которая и должна была бы определять всякую активность человека в этом мире. Но её незримость, необъективированность, скрытость для человека и приводит к многочисленным ошибкам в своих действиях и отношениях. Всякое сообщество людей может быть организовано внешне как сообщество объектов, и такая организация будет тюрьмой, порабощением, целиком пронизанной ложью, неправдой, которая будет непрестанно причинять страдания. К такой объективированной организации склонны все государства. Но возможно движение к организации жизни субъектов, за каждым из которых утверждается собственная экзистенциальная реальность. Всякий человек в сообществе людей связан многими нитями общения с другими людьми, и, самое главное, с Богом, и эти нити и составляют самую подлинную, глубочайшую реальность существования человека, его общения и творчества, но эта реальность не объективируются внешне, а значит, никогда не считываются в полной мере даже самым проникновенным организатором. Жизнь человека состоит из прикровенных тайн, определяющих всё, но недоступных в полной мере никому. В этом трудность и потенциальная фатальность всякой организации человеческих сообществ. Даже самое упорное стремление к необъективированной, субъективной организации не может вполне достигнуть своей цели в рамках падшего мира. Конкретный человек открывается другому в личном общении лишь отчасти, и тем более никакой организатор, старший в сообществе, или несколько таких организаторов, не могут в адекватной мере воспринять глубинную жизнь нескольких людей, множества людей, чтобы можно было адекватно организовать их жизнь. Человек склонен искать внешние критерии, то есть объективировать, и он всегда в них так или иначе ошибается, не выявляя глубинную правду. Поэтому всякая организация всегда склонна к объективации, к оцениванию людей как объектов, к поверхностному устройству, и преодолевать эту тенденцию можно лишь с большим трудом и только лишь отчасти. Но это преодоление объективации, тем не менее, всегда оправдано и абсолютно необходимо, и здесь большую роль играет не только то, что можно непосредственно знать и открывать в конкретном человеке, но и то, что можно предполагать в нём, знать о нём. Такова свобода человека и божественный элемент в нём — это именно то, что невозможно отрицать во всяком человеке, и всякая организация жизни людей должна предполагать и учитывать существование по крайней мере этих тайн в любом конкретном человеке — тайны его свободы и тайны его божественности.

В конечном счёте, всякая организация, как и всякое упорядочение, есть лишь создание более или менее благоприятных условий в этом объективированном мире для общения, которое всегда совершается в свободе и из свободы. Внешние условия, жизненная среда падшего мира может быть более или менее благоприятной для раскрытия общения и творчества, но никогда не могут приводить к ним непосредственно. Более того, соотношение этих внешних условий с общением и творчеством часто неуловимо, рационально не обусловлено. Это значит, что всё должно и начинаться из духа и истины, и приводить к духу и истине, даже если на пути будет необходимо пройти через объективацию. Всякая организация, как и всякое упорядочение, есть лишь условный и относительный этап на пути достижения соборного общения в свободе, любви и творчестве. Но если это этап на пути к высшей цели, в котором возможны как великие падения, так и великие приобретения для вечности, то организация жизни людей предполагает и внутренний творческий акт, и его воплощение в падшем мире связано с искусностью, мастерством, и здесь возможно богочеловеческое действие, а значит, и соответствующий Божий дар человеку. Непонимание этого и приводит к профанации социальной организации, к низведению её до самых примитивных уровней объективации с ложными целями и задачами. Но возможен подлинный творческий акт, совершающийся из общения с Богом и с людьми, в котором открывается перспектива свободного общения, творчества и любви всех людей в преображённом мире вопреки всей эмпирически наблюдаемой вражде и отчуждённости, и эта открывающаяся перспектива приводит к попыткам воплощения этого творческого акта в падшем мире, то есть к организации жизни людей на началах любви и свободы, — попыткам более или менее удачным и плодотворным. Как и со всяким воплощением творческого акта в падшем мире, здесь встречаются все те же трудности, и неизбежны неудачи, связанные с объективацией, но возможны и прорывы, и приобретения, имеющие вечное значение и устрояющие, созидающие, подготовляющие Царство Небесное. В этом смысл собирания и созидания Церкви в широком и глубочайшем смысле.

Человек как микрокосм

Как уже говорилось, так называемый объективный мир есть лишь отчуждённые, выброшенные вовне космические энергии, некогда возникшие из пространства общения Бога и человека. Их внешняя объективность есть лишь следствие, знак того, что он отчуждены от своего источника в субъекте. Но всякое восприятие мира есть всегда соотнесение его с собой: для меня нет мира вне того, что мне представляется моими органами чувств, и для меня мир — это только феномены моего сознания. Поэтому человек никогда не может воспринимать мир непосредственно, но он в своём сознании строит свой микрокосм, своего рода модель этого мира. Этот микрокосм у каждого человека индивидуален, но он имеет общие черты с микрокосмами других людей, то есть он подвергается социальным влияниям. Всякий микрокосм при этом воспринимается целостно сознанием человека в эмоциях и в мышлении, и он непрестанно обновляется, созидается, в зависимости от опыта и впечатлений человека. Синтезирующая работа сознания может воспринимать внешний мир, как того часто требуют массивные социальные внушения, исключительно объективированно. Это значит, что внешняя отчуждённость мира становится самодовлеющим и несомненным фактом сознания. Иными словами, я не только имею опыт столкновения с отчуждёнными энергиями мира, но я и осмысляю их как в известном смысле правильные, должные, непоколебимые в таком их качестве, то есть таким образом, что их отчуждённость должна для меня сохраниться. Это и есть рабство сознания. Но возможна интериоризация отчуждённых энергий, то есть преодоление их объектности и включение в собственную субъектность. Это значит, что все энергии мира я могу восстановить в их источнике и взаимосвязи, преодолеть их отчуждённость, вернуть их собственному началу в общении и творчестве. Так падший микрокосм творческим усилием может становится микрокосмом спасённым, преображённым. И только те энергии в мире, которые будут интериоризированы, возвращены своему источнику в общении, и наследуют Царство Небесное, войдут в преображённый мир, который в действительности уже присутствует и созидается в каждом личностном микрокосме. Но интериоризация всякой падшей энергии есть плод особого духовного усилия, и она совершается всегда творческим актом как действие преображения мира. Человек призван весь мир включить в себя, отнести к собственной глубине и воспринять как свой, относящийся к своему экзистенциальному центру. Но без творческого акта, вне общения с Богом это может привести и к порабощению, к утверждению отчуждённости. Творческий же акт предполагает горение духа и усилие логоса человека, он требует различения добра и зла, постижения сущности, очищения и преображения. Интериоризации подлежит всё в мире, вся история человечества, вся культура, всё искусство, вся живая и неживая природа. Интериоризация совершается соборно и коммюнотарно, и в этом смысл истории и призвание человека в этом мире. Все за всех ответственны, и никто не может быть ни к кому и ни к чему равнодушен. Совместными усилиями человечество спасает мир, созидает преображённый мир, Царство Небесное. И интериоризация по самой своей сути предполагает богочеловеческое действие, и всякий подлинный акт интериоризации внутри человека означает и соответствующую интериоризацию внутри Бога. Весь мир становится микрокосмом личности, и это значит, что он возвращается в пространство общения Бога и человека. Это значит, что творчество личностного микрокосма, интериоризация мира означает не просто действие индивидуальной субъективности, но это есть подлинно универсальное творчество, не отчуждённое ни от Бога, ни от всякого человека, но предназначенное для вечности и актуальное для всего соборного человечества. Один из важнейших выводов из этого заключается в том, что таким образом, внутри личностного микрокосма возможно спасение всякого человека. Даже самый последний человек, порабощённый миром, враждебный Богу и людям, так и не родившийся свыше и не пробудившийся, может быть спасён внутри личностного микрокосма другого человека силой его любви44. Поэтому открытие микрокосма и возможности творческой интериоризации падшего мира есть источник величайшей надежды, ибо это прямой путь к спасению мира, ко всеобщему спасению, и в микрокосме личности Откровение Царства Небесного совмещается с творческой активностью человека, с его собственной глубиной и подлинной субъективностью, и здесь преодолевается разделение между внутренним и внешним, преодолевается объективация.

Преодолеваются и самые "объективные" порождения объективации: трёхмерное пространство и время. Теория большого взрыва ассоциируется с фактом грехопадения, с "падением" космоса в пучину пространства, времени, необходимости. Время и пространство — факторы, порождающие друг друга. Объект заключен в пространстве и ограничен им, отсюда его связанность со временем. Объект отчужден, оторван от всего окружающего. Замкнутость, закрытость объекта в себе порождает пространство, а значит и время. Мир складывается во времени, постепенно, и для этого в нём господствуют законы, которые самым непосредственным образом связаны со временем и пространством. Вне пространства и времени нет и не может быть законов. Эволюция, развитие (космоса, живого мира, человека) может совершаться только времени. Эволюция, сложение Вселенной и человека есть результат объективации. В материальной Вселенной дух объективируется. Всё в материальной Вселенной является продуктом, отражением, охлаждением духовной сущности, и поэтому это всё отсылает к событию духовного мира, то есть символизирует что-то в нём. Эволюционный процесс развития живого мира и человека есть процесс объективации духа, это есть как бы распятость временем и пространством. Поэтому возможно очищенное познание как познание в приобщении экзистенциальному источнику всего. Даже, например, простое дерево45 может быть воспринято как субъект, а не объект, и его познание — в приобщении к нему как к акту творческого общения. Мир духовный, истинно существующий, изначальный, невидим сейчас нашим глазом — он вообще не состоит из времени и пространства, которые есть его объективация, выброшенность вовне. Разворачивание истории Вселенной во времени и пространстве есть процесс объективации духовного мира. В этом смысле не Бог сотворил этот мир, а человек "сотворил" всю видимую Вселенную. Его "творением" её можно назвать условно: он стал причиной её падения, её объективации, и в этом смысле её творцом, хотя он и не творил её "из ничего", разве что в том смысле, что его свобода стала причиной её падения. Объективация связана с отчуждением, поэтому смерть и страдание входят в закон этого мира.

Но человеку почти невозможно представить жизни совсем без пространства и времени. Разве невозможно исцеление пространства и исцеление времени? Возможно, но это экзистенциальное, преображенное время и экзистенциальное, преображенное пространство. Ведь и само объективированное пространство и время на самом деле есть символ, объективация, искажение первореальности пространства и времени, вечности. Это понять и объяснить рационально невозможно, но возможно почувствовать экзистенциально. В вечности не человек подчиняется пространству и времени, но пространство и время подчиняются человеку, становятся отражением его подлинного существования. В необъективированной реальности субъект не замкнут в себе, не ограничен внешними границами, а, значит, пространственно, в наших категориях мысли, может находиться везде одновременно. Это значит, что для него и время осуществляется совершенно особым образом. Если снова говорить нашими категориями мысли, то он может перемещаться во времени свободно: в прошлое и в будущее, из-за чего стирается сама разница между ними, их соотнесённость как начальное и конечное. И это справедливо для всего существующего, для всех субъектов. Каждое место в пространстве, каждое мгновение во времени — достигается свободно и непосредственно, и везде это "здесь и сейчас" для всех. Субъект может быть как бы везде и со всеми одновременно, но при этом везде полноценно. Это сродни Богу. Появляется потенциальная многомерность всякого субъекта. Но где и как быть — целиком зависит от свободы субъекта. Отличие от Бога здесь, как представляется, в некоей естественной ограниченности, в смысле невозможности для человека полной экзистенциальной всеобъятности. При этом невозможно воспринимать преображенный мир статично, вечность как неизменность и неизменяемость. Наоборот, для него актуальна скорее непрерывная динамика, движение, устремлённость. Это не вынужденное движение, не вечное колесо, а свободное, непредсказуемое движение творчества, общения и любви. Эта динамика целиком зависит от свободы субъекта.

Бесконечная множественность феноменального мира не экзистенциальна. Объект порождает пространство, пространство порождает время, время порождает смерть, смерть порождает множественность. Объект начинает распадаться, дробиться, то есть теряет свою прежнюю субъектность, как бы поглощается временем и пространством. Мир утопает в бесконечной множественности, которая не экзистенциальна. Бесконечные пустые пространства Вселенной, бесконечные роды растений и животных — всё это не имеет экзистенциального значения, всё это необходимо предполагает пустоту и смерть, эти спутники объективации. Человек призван спасти мир, снова вобрать в себя, интериоризировать мир, начиная с себя. Это возможно только через трансцендирование, то есть через прорыв к изначальной субъектности всего во Вселенной. В объективированном мире образовалась, к примеру, бесконечность дерьевьев, но человек в своей субъективности, в своём микрокосме может снова вернуть субъектность, конкретное существование, тем конкретным деревьям, к которым он может трансцендировать, то есть каким-то образом экзистенциально приобщаться. Так образуется микрокосм личности — не условный, а реальный. Любовь, общение, подлинная привязанность человека к другому субъекту (пусть даже это будет простое дерево) имеет экзистенциальное значение — это есть прорыв к той внутренней субъектности, которая не зря была сотворена. Бог и человек творят субъекты, а не объекты, не вещи, но субъекты разного рода, уровня, качества. Поэтому похожим образом, как с деревьями, но на другом уровне и на иной глубине человек приходит к общению с другим человеком. Всё живое так или иначе субъектно, но человек — субъект особого рода, он есть действительный микрокосм, образ Божий. Приобщение к необъективированному миру есть всегда одновременно и приобщение к Богу, творческое общение с Ним. Приобщение осуществляется в вечности, поэтому для него не актуальны ограничения пространства, времени, последовательности. Приобщение к подлинному миру, как и всякое общение, возможно только в Боге и через Бога.

Наконец, важнейшее качество вечности — свободное творчество "из ничего", непрестанное созидание нового необъективированного, духовного мира. Это творчество и есть само содержание мира вечности, как и общение всего и всех в Боге. Вечность предполагает принципиальное изменение, расширение сознания. Сознание объективирующее многими нитями связано, ограничено пространством, временем, конечностью, целеполаганием, и вообще некоей общей линейностью. Мышление о вечном неизбежно вызывает в сознании образы, схемы объективированного мира, поэтому такое мышление может разочаровывать, искажать, налагая схемы конечного на бесконечное. Мыслимый образ вечности неизбежно воспринимается с большими искажениями, и имеет смысл лишь вчувствоваться, вдумываться в отдельные её аспекты, ни в коем случае не претендуя на хоть сколько-нибудь целостный, законченный образ. Мир вечности можно только экзистенциально пережить, и мы можем мыслить о нём лишь символами, образами, отсылающими к непосредственному экзистенциальному опыту, то есть "как бы сквозь тусклое стекло, гадательно". Тем не менее, это вдумывание, как и вчувствование, познание и постижение возможно ещё в этом мире, разве что оно не будет претендовать на большее, чем ограниченное и во многом неполное предчувствие.

Вместо послесловия. Антропология Иисуса Христа

Вопрос о личности Христа, о Богочеловеке — один из самых сложных, антиномичных в своей основе, хотя и принципиально важных для разрешения. Неслиянность Бога и человека и при этом единство личности — всё это трудно разрешимо для разума. Фундаментален вопрос об экзистенциальном центре личности Христа. Если Христос — это иной, отличный от Бога экзистенциальный центр, то в таком случае получилось бы раздвоение в Боге. Но в Боге один экзистенциальный центр — Его мы и называем Богом-Отцом. Это значит, что экзистенциальный центр Христа — именно Сам Бог-Отец. Поэтому можно говорить, что Бога распяли, что Бог умер на кресте. Но как здесь не уйти в монофизитство, в чём тогда человеческая природа Христа? Тайна в том и состоит, что Бог приемлет человека внутрь Себя Самого. "Бог становится человеком" — это и значит, что человек становится Богом, сама человечность становится изнутри божественной. Логос Божий, рождаемый Отцом, есть непрестанный творческий акт Бога, именно через Логос происходит творение человека и мира. В самом Логосе есть божественная, вечная человечность, от которой и совершается творение человека как другого, иного для Бога. Именно поэтому и спасение человека совершается через Божий Логос — через него происходит новый акт творения. Вочеловечение Бога совершается предвечно в самом Логосе при сотворении человека, воплощение же совершается во времени и пространстве. Именно предвечная человечность Бога-Сына, Логоса, делает возможным воплощение, то есть восприятие Им падшей человеческой природы. Бог стал человеком в вечности, но во времени и пространстве, то есть в объективированном, разорванном мире, это символизируется через Его зачатие, рождение, взросление во плоти. В воплощении Христа соединяется падшая человеческая природа и предвечная духовная человечность. В чём же выражается падшая человеческая природа во Христе? Прежде всего, в восприятии плоти, то есть тела и души, которые стали ступенями объективации трансцендентального, духовного человека. Тело и душа — это основные, самые мощные и конструирующие реальности жизни падшего человека. Именно плоть порождает падшее человеческое сознание со всеми его ограничениями. Именно изнутри этого сознания, которое всегда означает ту или иную меру отчуждения от высшей сферы духа, Христос мог ощутить собственную богооставленность, и именно в глубине этого сознания он мог испытывать муки искушений, муки выбора высшей Воли Божией. Прорваться к духовной реальности через отчуждённую сферу падшей человеческой плоти, через все ступени объективации, было не только не просто, но и фактически в полной мере невозможно никому, кроме Самого Христа, Который и проложил путь одухотворения и просвещения плоти. Это значит, что сознание раскрывается к экзистенциальному центру человека, эмоции раскрываются к духу человека, а мышление раскрывается к его логосу. Во Христе же сознание раскрылось к Отцу ("не моя воля, но твоя да будет"), эмоции раскрылись к пространству Духа, которое и есть пространство общения и единения, Первожизни, а мышление раскрылось к Логосу, стало живительным творческим словом и делом. Во Христе действует всецелый Бог, "вся полнота Божества". Дух Христов — это не какой-то отдельный дух, а Сам Дух Божий. Значит ли это, что во Христе не было человеческого духа? В духе подобное разграничение теряет силу и смысл, в духе всё соединяется, а не разъединяется, ибо Дух — это и есть пространство полноты общения и взаимопроникновения. Важен тот экзистенциальный центр, из которого исходит дух — и для Христа этим центром является Отец: "видевший Меня видел Отца". Христос не мог воспринять чужой экзистенциальный центр, ибо это было нарушением глубочайшей свободы человека, растворением человека в Боге, как и не мог создать какой-то альтернативный экзистенциальный центр, ибо тогда Он перестал бы быть Богом, что само по себе абсурдно. Важнее всего то, что во Христе сама человечность, прошедшая через опыт падения, возносится в глубины Божества. Вечная духовная, небесная человечность Бога-Сына полагает путь вечного единства, общения и сотворчества Бога и его "другого", человека, в любви и свободе ("Я есть путь, и истина, и жизнь"). В каждом духовно просветлённом человеке Христос, Бог-Сын обращается к Отцу, и в каждом же таком человеке Отец видит Сына, но не только Сына, но и бесконечно "другого". Во Христе Бог таинственно рождается в человеке, чтобы человек родился в Боге. Но можно сказать и наоборот: во Христе человек таинственно рождается в Боге, чтобы Бог родился в человеке.

[43] М. Хайдеггер писал об этом довольно резко: "Самый жестокий удар по Богу заключается не в том, что мы считаем Его недоступным познанию, не в том, что доказывается недоказуемость Его существования, но в том, что, принятый за действительно существующего, Бог становится высшей ценностью. И этот удар был нанесен не теми, кто не верит в Бога, но верующими и их богословами" (Хайдеггер М. Слова Ницше "Бог мёртв").

[44] В этом смысл евангельских слов: "Спешите приобретать себе друзей на счет лукавой маммоны, чтобы после, когда она от вас уйдет, они бы приняли вас в жилища вечные" (Лк 16:9).

[45] Здесь и далее использую в качестве примера деревья, поскольку их субъектность менее очевидна, чем у животных, но, тем не менее, нередко предчувствовалась человеком. Так, деревья занимают особое положение в творчестве Дж. Толкина, который писал о них так: "Я (со всей очевидностью) влюблен в растения, и более всего — в деревья, и всегда был влюблен; и когда люди дурно с ними обращаются, мне это так же трудно вынести, как некоторым — жестокое обращение с животными" (письмо в издательство "Хоутон-Миффлин")