Здесь все было разворочено, как, впрочем, и во всем городе. Пара-тройка трупов уже обглодана тварями, валялись перевернутые столы. Я переступил кровавые лужи, подошел к стойке.
«Слушай, Чернявый, а давай конкурс устроим! Кто тебя перепьет! Победитель получает твою печень в подарок!»
Я провел рукой по отполированной множеством прикосновений стойке.
«Да отвалите вы, психи! Достали! Имеет человек право отдохнуть, или не имеет?!»
«Ага, право на право, право налево…»
«Лидия, ты что сегодня вечером делаешь?»
«Еще одно слово – и ты получишь в чай ударную дозу слабительного.»
«Смотрите-ка, обиделась!»
«Пошел ты.»
Я взял с полки стаканчик и доверху наполнил его виски.
«А ты, рыженькая, что будешь?»
«Чаю, пожалуйста.»
«Вот тебе, к чаю.»
«Спасибо, не нужно…»
«За счет заведения.»
«Спасибо…»
«Не булькает. Фиар, я же сказала, отвали от меня!»
Наверное, мне хватит. Нельзя пить после стольких дней без отдыха. Сейчас меня вырубит. И тогда этой проклятой боли больше не будет. Я получу отсрочку хотя бы на несколько часов. Самоубиваться лучше выспавшимся, чем сонным, а вы как считаете?..
«Лаэрри, сыграй-ка нам джаз!»
«Ого-гошеньки у тебя запросы! Джаз ему, блюз… может, тебе еще и спеть для полноты картины!»
«А правда! Командир, давайте нашу любимую!»
«Ну же, Дэннер, не ленись! Или совсем надрался?»
«А, чтоб вас. Си-минор, Лаэрри.»
Отставив стакан, я подошел к чудом уцелевшему пианино. Уж и не помню, когда играл на нем последний раз.
Последний раз – все можно.
Поднята из осколков скамейка, потертая клавиатура аккуратно вычищена полотенцем. С каким-то странным холодком в груди я коснулся клавиш, и инструмент отозвался глубоким, сильным аккордом.
Поехали?.. Что, си-минор, Дэннер?..
Нет, си-минор слишком светлый. Возьмем… до-диез минор.
Какой здесь хороший резонанс… в пустом помещении всегда хороший резонанс.
В пальцы впился незамеченный осколок стекла, я машинально стряхнул его, а кровь уже печатала, марая белые клавиши, но я не чувствовал ранок. Игра захватила все мои чувства, закружила бешеным вихрем, выворачивая наружу боль, вину и отчаяние, из сердца, по пальцам – в мелодию. Я мог не опасаться, что меня кто-то услышит, кроме тварей и покойников, и некому было остановить эту тяжелую, сильную, переполненную диссонансами… музыку? Или все-таки – исповедь?