Расплавленный рубеж: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

За площадью начинался сквер. На окраине его высился постамент из белого мрамора, увенчанный изящным бюстом. Середину сквера украшал фонтан – двойник сталинградского «Бармалея». Гипсовые дети, взявшись за руки, водили хоровод вокруг проглотившего солнце громадного крокодила. Детей сторожили лягушки, у которых изо ртов торчали фонтанные трубки. В пустую бетонную чашу бассейна осыпались части гипсовых детских тел.

Центр Города. Самые величественные здания. Теперь они представляли собой мусор и пыль. Угловой дом с закругленным фасадом, словно носом утюга режущий улицу, делил ее на два рукава, делал похожей на римскую пятерку. Огромные буквы обвалились, но еще можно прочесть, а кое-где догадаться: «Унив…р…аль… магаз…», «Обувь», «…отов…е пл…тье», «Галантерея». Посреди улицы, засыпанной кусками бетона и колотыми пластами стекла, выпирал едва возвышенный над мостовой кругляк – пост регулировщика. Когда-то здесь стоял человек в милицейской каске и со свистком наготове, следил за порядком, управлял движением, приказывал водителям трамваев остановиться, грозно смотрел на компании хулиганов. Неразбериха нынче на твоем углу, блюститель порядка. Зазевался, отвернулся на секунду. Воюешь тоже где-то, если еще живой.

Андрей бежал по прямому проспекту. Кое-где пылали обвалившиеся крыши, выгорали квартиры. Рядом с застывшим трамваем перевернутые дрожки и задранное вверх окаменевшее конское копыто, разметанная по мостовой светлая грива, вздувшийся на жаре пегий бок. И ни души кругом. Только треск сгораемых досок.

За чугунной оградой очередного сквера промелькнул немецкий мотоцикл с коляской и двумя седоками, свернул к вокзалу. Андрей присел за куском обвалившейся стены, знал, что мотоцикл не будет ездить в одиночку. Через полминуты меж деревьев и решеткой ограды скользнул белый крест на стальном танковом боку, за ним еще один, и еще. Андрей не стал их считать, свернул во дворы, выбежал на параллельную улицу. Наугад нырнул в какой-то полуподвал, в нем дверь была нараспашку. Казенное учреждение: кипы бумаг, конторка, стеллажи вдоль стен. За конторкой что-то горело, тихо переговаривались на русском языке. На полу лежал ворох телеграфных лент, мальчик лет десяти кидал в этот ворох зажженные спички, женщина подносила какие-то папки, бросала их в робкий костерок. Еще была девушка, она металась по комнате, что-то искала на стеллажах, изредка бросала отдельные бумажки в огонь. Андрея они не заметили.

– Что тут делаете?

Все трое обернулись в сторону внезапно появившегося военного.

Женщина обмерла, но, увидев своего, затараторила:

– Мы сотрудницы телеграфа. В Москву только что передали, что немцы вошли в Город. Мы их сами из окна видели. Танки! Нам пришел ответ: все важное сжечь и уходить подальше, спасаться. Вот мы и жжем. А ответ из Москвы я пока оставила.

И женщина протянула Андрею обрывок телеграфной ленты. Солдат взглянул на него, но смысла прочтенного не понял. Андрей швырнул бумажный лоскуток в кучу остальной макулатуры.

– Срочно бегите к Чернавскому мосту, он еще цел, уходите на левый берег.

Последние сутки или двое люди жили в помещении телеграфа. Из углов быстро достали сумки, приготовленные вещи, женщина, поругивая мальчика, стала торопить девушку. Андрей выскочил из полуподвала. Идти в сторону вокзала было бессмысленно, полк наверняка отступил.

Ровный, заваленный мусором проспект и прилегавшие улицы по-прежнему были безлюдны. Андрей прочел табличку на боковине кирпичного двухэтажного дома: «Ул. Степана Разина». На макушке террасы, подпертой со стороны дороги кирпичной стеной, стояла зенитная батарея. С прилегавших к улице переулков вливались потоки беженцев, масса грузовых машин, телег, лошадей. У самого моста – вавилонское столпотворение. Людское море затопило все предмостье.

По реке плывут тут и там одинокие лодки, забитые до краев вопящими детьми, растерянными матерями. В мелких местах люди бредут по воде, из реки цепочкой торчат головы в косынках, у иных на плечах сидят дети, прижимают к груди узелок.

На мосту сплошной людской клубок, будто ком еды, застрявший в пищеводе. Замер он и не движется совсем, не протолкнуть его. Так со стороны кажется тем, кто еще не ступил на мост. Тех, что попали на переправу, несет дальше. За мостом клубок распадается: большинство идет по узкой дамбе, обсаженной с обеих сторон вековыми тополями, остальные спускаются с насыпи в низкую речную пойму, бегут лугом. Людские потоки выносит на левый берег, и они дробятся в тамошних кварталах: в Придаче, Монастырке, Колдуновке. Идут люди дальше за Город, в сторону Собачьей Усмани, Отрожки, Графского.

За пробкой на мосту неотрывно следил дежурный минер. Он уже знал, что мост на ВОГРЭС целехоньким достался врагу, знал, что на левом берегу хозяйничают немцы. Отсюда до южного моста не больше трех километров, и сам минер, и солдаты, его окружавшие, своими глазами видели, как девять часов назад по нему прошмыгнули танки и транспортеры. Потом из тыла дошли вести, что станция Придача и цеха авиазавода захвачены, что фланг голый, полк НКВД, его прикрывавший, отступил. Солдаты предмостового охранения все это время поглядывали в сторону голого фланга, ждали, что вот-вот и там покажутся стремительные машины врага.

В мокрых от пота руках минера попеременно оказывались телефонная трубка, бинокль и корпус детонатора. Минер суетливо переставлял его, проверял провода соединений, вытирал песок суконкой. Всматривался в неповрежденный монолит южного моста и понимал, что, если порученный ему Чернавский мост достанется целым врагу, младшему сержанту саперного батальона, то есть ему, лучше не жить.

Андрей услышал за спиной шум дизелей и скрежет гусениц по асфальту. Солдат скользнул в арку под домом, укрылся за половинкой сорванных взрывом ворот. Мимо проносились стальные громадины. Среди пыли и грохота неслись под уклон танки со звездами на башнях, выходили из боя потрепанные остатки корпуса. Уже виднелся внизу, за поворотом улицы, за высокой террасой с зенитной батареей, загроможденный людским потоком спасительный мост.

Дежурный минер заметил клубы пыли, в них – размытые очертания танков. Липкая рука ухватила бинокль, он крутанулся в непослушных одеревеневших пальцах, выпал из рук под ноги. Схватил с полевого телефона трубку, губы затряслись, как мантру, начали твердить позывной. Трубка молчала. Минер еще раз глянул на танковую группу.

Свои? Чужие? Решай же! Начальства нету… Вернее, оно есть, но молчит. Тебе решать. Самостоятельно! Теперь! Ждать нельзя!

Протертый ветошью детонатор лег в руки.

Танки мчались под уклон, толкотня на мосту немного стихла, поредел, подходя к концу, людской поток. Ручка детонатора отчаянно завизжала в руках, обретших на секунду силу и уверенность. Под мостовыми опорами вспыхнуло пламя, пролет с дорожным полотном подпрыгнул и ухнул в воду. С него посыпались люди, полетели бетонные обломки. Брызнула вода по сторонам, в лучах вечернего угасавшего солнца радуга не образовалась.

Танковая колонна замерла, медленно оседала пыль вокруг нее. Но и так стало видно, что танки свои, внезапно, только теперь, когда моста больше не было. Минер увидел, как от моста к нему бежит человек и голосит. Чьи-то руки стали хватать минера за форму, как сквозь вату он слышал: «Предатель… паникер… трибунал… по законам военного времени!»

Андрей выглянул из укромного чрева арки.

Каюк, не успел. А та женщина с телеграфа? Наверняка тоже не успела, как и эти танкисты.

Откидывались башенные и водительские люки, выскакивали люди в шлемофонах, жутко ругались, грозили, кляли.

…Вилли ощутил спиною взрыв и отбежал от своего окна, направленного в сторону ВОГРЭС, уставился в проем, занятый снайпером. Средний мост был далеко, но с башни все же удавалось рассмотреть его разрушения.

14

День наконец-то подходил к концу. Самый долгий день в жизни Риммы. Попробуй просиди в подвале от рассвета до заката, даже декабрьский день в июльский вытянется. Тяжелей всего без воды. Жалели, что не запаслись, не предусмотрели. Кто ж знал? Все так быстро. Поздней ночью по улице шли красноармейцы, уходили к ВОГРЭС, а под утро, едва стало светать, заявились «гости». Римма их не видела, но впереди танкового грохота по улице прокатилась весть: «Идут, идут! Прячьте все и сами хоронитесь!»

Сколоченным коллективом залезли в подвал, прикрылись крышкой. На улице все громче ревели двигатели, слышалась чужая речь, когда командная, когда беззаботная, вольная, разбавленная смехом. Этот смех никак не увязывался с незваными гостями: разве могут они смеяться? Разве есть у них орган, отвечающий за смех? Ведь внутри у них только черная злоба. Нет там сердца, нет и души, о которой спорят церковники с партийными. В общем, нет у них характера, вот что. Нет совести и нравов, а есть хищная глотка и зверский оскал.

К входу в погреб кто-то, громко переговариваясь, подошел. Топнул по деревянному люку, попытался подцепить его носком сапога. Ляда приподнялась, но, сорвавшись, снова захлопнулась. Человек нагнулся, скрипнула откидная заржавелая ручка. Римма не выдержала этих неторопливых движений, с отчаянием зажмурилась и спрятала лицо в своих коленях. Люк медленно открылся. Римма, высвободив один глаз, украдкой взглянула. В проеме погреба маячило молодое лицо, на нем – широкая улыбка, демонстрирующая зубы, хотя нет – все-таки оскал.