– В Лондон?
И тогда до меня дошло.
– Я пошутил, – сказал я и нарочно засмеялся, но каждое «ха-ха» жгло горло огнем.
Мама достала из сумки перчатки, натянула на розовые руки.
– Ну, тогда до свидания, – сказала она. – Рада была повидаться. Все у вас отлично.
Папа фыркнул. Мама поморщилась. Мимо пронесся автобус и ледяной кашей обдал голые ноги Джас.
– Возьми. – Мама вынула из сумки платок и протянула Джас, та непонимающе уставилась на него. – Ноги оботри!
Мама вдруг заговорила своим обычным голосом. Нетерпеливо. Немножко сварливо. Лучший на свете звук! Джас послушно принялась вытирать ноги.
– Ты чудесно выглядишь, – сказала мама, глядя на нее. Я выкатил грудь, красно-синяя материя оказалась прямо у мамы под носом. Она даже не взглянула. – Так похожа на свою сестру…
– Поехали, – поспешно сказал папа. – Снег, промокнем.
Мама кивнула.
– Скоро увидимся, – соврала она и тронула Джас за плечо, а меня потрепала по голове. – Вы молодцы.
Мама повернулась и пошла – брызги из-под черных сапог, полы зеленого пальто вразлет. Я не узнавал ее одежду. Наверное, новая. Интересно, когда она ее купила? В мой день рождения? Или когда мы играли в футбол? А может, когда у нас было родительское собрание?
И вдруг ни с того ни с сего я сорвался с места и бросился за ней вдогонку, лавируя между танцорами и певцами, между всеми этими людьми, такими счастливыми, румяными от мороза.
– МАМА! – истошно вопил я. – МАМА!
Она обернулась:
– Что, малыш?
Я чуть не крикнул: «НЕ НАЗЫВАЙ МЕНЯ ТАК!» – но сдержался. Надо было сказать ей кое-что поважнее.
Мы стояли перед итальянским рестораном; оттуда вкусно пахло пиццей, и я, наверное, вспомнил бы, что с утра не ел, если бы у меня снова не скрутило живот. В ресторане смеялись посетители, болтали официанты и стаканы звенели, как бывает, когда чокаются. И горели свечи. Я подумал: хорошо бы оказаться там, внутри, а не торчать на темной холодной улице.
– Ты что? – снова спросила мама.
Я не хотел задавать этот вопрос – боялся услышать ответ. Но подумал о Джас, собрался с духом и выпалил:
– Ты завтра работаешь?
Мама смутилась. Запахнула пальто.
– А что?
Она как будто боялась, что я попрошу ее остаться подольше.
– Просто интересно.
Мама покачала головой:
– Нет. Я уже давно не преподаю.
Все вокруг закружилось. На ум пришел глобус на металлическом штыре, как он все крутится, крутится под чьей-то рукой.
– Значит, ты больше не работаешь у мистера Уокера? – спросил я, давая ей шанс ответить по-другому. Как я ненавидел собственное сердце, в котором отчаянно бились последние крохи надежды!