Идеология национал-большевизма: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Это было сказано сразу после большевистской революции. С каждым днем такие настроения усиливаются как среди белых, с оружием в руках сражавшихся против большевиков, так и в особенности среди бежавших на Запад эмигрантов. Происходит быстрая эскалация обвинений большевиков в том, что они установили в России еврейскую власть. Эмигрант Витухин считает, что тот, кто станет отрицать, что Россия сегодня вся находится под гнетом еврейства, подкуплен или потерял всякую способность ориентации. Упомянутый выше Ф. Винберг сравнивает Россию с «зазевавшейся распустехой-красавицей», на которую нагрянул жидомасонский Змей Горыныч. Псевдонимный писатель Ю. Одинизгоев говорит, что, как бы ни смотреть на происхождение «Протоколов сионских мудрецов», имеет место точное совпадение большевистских методов с методами, которые можно обнаружить в «Протоколах».

Бывший тов. обер-прокурора Синода князь Н. Жевахов шел еще дальше. Он был убежден в том, что какая бы революция, где бы ни возникала и какими бы мотивами ни объяснялась, она отражает не недовольство народа, а «недовольство еврейской части народа». Жевахов также совершенно убежден в подлинности «Протоколов» и считает С. Нилуса, впервые их издавшего, выдающимся деятелем XX века.

Бывший руководитель Союза русского народа Марков 2-й, непримиримый враг большевизма и закоренелый антисемит, считает как Февральскую, так и Октябрьскую революцию «войной темных сил», предпринятой против России. Он рисует мрачную картину этой войны, имеющей корни в седой древности, а именно в том, что еврейство стало вместо Бога поклоняться дьяволу. Дьявола и «темные силы» Марков явно считает почти равносильными Богу, так что исход земной борьбы для него не вполне ясен.

То, что случилось в 1917 году, для Маркова — «еврейский штурм России». Марков, впоследствии перешедший на службу к нацистам и работавший в известном ведомстве Флейшхауэра, в значительной мере стоит на плечах другого эмигранта, Г. Бостунича, от которого много заимствует. Бостунич же (его настоящее имя Шварц) объявил еврейство сатанизмом, имеющим тайное мировое правительство. И Эренбург в своих воспоминаниях, не зная, видимо, дальнейшей судьбы Бостунича, со смехом рассказывает о том, как он и его друзья забавлялись книгами Бостунича в начале двадцатых годов в Берлине. Дело в том, что он при Гитлере получил чин генерала СС по антимасонской пропаганде... При всем различии оттенков тех, кто видел в большевистской революции еврейскую, вряд ли кто-нибудь отказался бы подписаться под словами эмигранта В. Владимирова: «Сейчас Россия в полном и буквальном смысле этого слова Иудея... Рабоче-крестьянская социалистическая республика — это только ширма, за которой скрывается торжествующий над русским народом иудаизм».

Было бы серьезной ошибкой считать, что восприятие революции как инородческой было лишь достоянием правой части русского общества. Подобные взгляды высказываются и в либеральной, и даже в левой среде, хотя в этих кругах идея еврейско-масонского заговора никогда не поддерживалась. Так, бывший защитник Бейлиса Карабчиевский видит в революции результат совокупных действий евреев (хотя и не заговор).

В январе 1918 г. находящиеся под влиянием эсеров рабочие — строители Кронштадтской крепости официально протестуют против назначения православных священников на дежурство в качестве милиционеров, подчеркивая, что «ни один еврейский раввин, магометанский мулла, римско-католический ксендз и немецкий пастор, кроме православных священников», не был назначен исполкомом, который, как говорится в протесте, «состоит исключительно из инородцев».

В воззвании, подписанном «рабочими» Архангельска в защиту эсеровского правительства Н. Чайковского, говорится, что поруганы и разграблены только «русские православные церкви, а не еврейские синагоги». В то время как смерть от голода и болезней уносит сотни тысяч русских жизней, «еврей не умирает от голода и болезней».

Когда М. Калинин, председатель ВЦИК, агитировал в одной из поездок рабочих поддержать советскую власть, один из присутствующих ответил ему, что это произойдет лишь после того, как советская власть избавится от евреев.

Недовольство евреями-большевиками высказывается в это время даже со стороны Горького, которого вряд ли можно заподозрить в антисемитизме, и вдобавок близкого к большевикам. В 1918 г. он резко нападает на Зиновьева и Володарского, которые «упрямо забывают, что их бестактность и глупости служат материалом для обвинительного акта против евреев вообще». Горький при этом замечал, что «есть тысячи евреев, которые ненавидят володарских ненавистью, вероятно, столь же яростной, как и русские антисемиты.

Впоследствии, находясь уже в эмиграции, Горький неоднократно жаловался на то, что новые вожди своей неумной политикой возбуждают ненависть против евреев, и даже высказывает однажды предположение, что делают это они умышленно. Известный химик, академик Ипатьев, видевший Горького в Берлине в 1922—1923 годах, рассказывает о своей беседе с ним, где Горький говорил, что в России должны доминировать русские. Он обращал как на пример внимание на то, что советская торговая миссия в Берлине на 98% состоит из евреев.

Даже настроенные антибольшевистски евреи пытаются указать на нерусский характер большевизма, хотя и стремятся при этом возложить ответственность не на евреев, а на другие национальные меньшинства. Лев Шестов (Шварцман), известный религиозный мыслитель, говорит о «латышских чрезвычайках» и «китайских солдатах».

Часть 2. В СТОРОНУ БОЛЬШЕВИЗМА

В то же самое время нашлись очень многие, кто с самого начала революции большевиков воспринял ее как истинно русскую, как служащую подлинным целям русского народа, и даже более того — как выдающееся событие в его истории, в том числе и духовной. Разумеется, речь идет не о самих большевиках, не только не ставивших национальных задач в то время, но напротив, всячески подчеркивавших, что их интересы направлены, прежде всего, на уничтожение всех национальных рамок, на всемирную революцию, в которой национальные различия как пережиток классового общества исчезнут. Так же, как и в осуждении большевизма как антинациональной силы, среди тех, кто видел в нем источник национального возрождения, бытовали различные взгляды, различные мировоззрения.

ЛЕВОЕ НАРОДНИЧЕСТВО

Большевиков сразу признали как русскую национальную силу некоторые круги левых народников. Их главной питательной средой была партия социалистов-революционеров (эсеров), которая, как полагает Леонард Шапиро, была не столько политической партией, сколько народным национальным движением. По существу, эсеры всегда оставались народниками с сильными славянофильскими корнями. Если большая их часть выступила против большевиков (мы уже видели, как смотрела на революцию Брешко-Брешковская), то их левое крыло отделилось и вступило с большевиками в коалиционное правительство, просуществовавшее более полугода, до лета 1918 года. Эта коалиция была временной, но ее последствия намного пережили участие эсеров в большевистском правительстве, ибо именно в этот краткий период в среде левых эсеров была выдвинута идеология скифства, влияние которой на позднейшее советское общество было исключительно сильным. Во-вторых, значительное число левых эсеров, руководствуясь народническим радикализмом, влилось в большевистскую партию, принеся с собой сознательный революционный национализм. Это не было случайно, ибо доведенная до логического предела идея о народе как единственном источнике любого массового народного движения не могла исключать большевиков, пришедших к власти. Если большевики пришли к власти, это могло быть только в результате поддержки народных масс. Правда, в разгар событий трудно было установить, на какую часть народа они опирались и действительно ли за ними следовали широкие народные массы. Но раз им удалось победить другие партии, раз им удалось сразу захватить власть не только в столице, но и во многих других частях страны, это могло восприниматься убежденными народниками как решающий критерий народного волеизъявления, с которым нельзя было не считаться. Ни одно массовое движение не определяется его вождями, являющимися лишь чем-то вроде пишущей ручки в руках народа, диктующего свою волю истории, или, по выражению одного из лидеров левых эсеров А. Устинова, граммофоном, воспроизводящим волю народа. Тем самым большевизм обязан своими успехами не Ленину, Троцкому, инородцам, а самому русскому народу, заставившему этих вождей выполнять свою волю, какие бы слова те при этом ни произносили.

Даже если большевизм и приобрел какие-то нежелательные черты, его победа все равно является народным волеизъявлением и как таковая должна быть безусловно и принята, и пережита, и изжита вместе с ним. Вместе с тем левое народничество традиционно противопоставляло себя капиталистическому Западу, полагая, что русскому народу, опирающемуся на свои традиции, удастся миновать капитализм и прийти к социализму собственным путем.

Хотя левые эсеры, как и большевики, считали себя интернационалистами, их интернационализм носил ярко выраженный мессианский характер. Советская Россия была для них авангардом передового человечества, зажегшего факел свободы всему угнетенному миру. Мария Спиридонова с гордостью заявила через неделю после Октябрьского переворота: «Мы теперь указываем нашим братьям в Западной Европе!» Упомянутый А. Устинов пошел еще дальше: «Россия — отсталая страна, — признал он,— однако ж российские варвары оказались, можно сказать, вполне владеющими всеми теми ультрадемократическими и ультрасоциалистическими лозунгами, которыми Европа только начала жить последний год». Левый эсер Шифер утверждал, что «только в революционной России Интернационал может черпать свои силы для борьбы с империализмом всего мира».

Революционному народничеству, и левым эсерам в том числе, была свойственна также весьма расплывчатая религиозность. Она не была замкнута в какие-либо конфессиональные рамки, как мы убедимся позднее. Речь скорее шла о мессианском настроении, о самоотверженности, освященной благом народа, который воспринимался как некий абсолют. Когда Спиридонова призывала левых эсеров вносить в революцию «живую струю религиозного пафоса», она, скорее всего имела в виду именно это.

Мессианский характер Октябрьской революции воспринимался многими левыми эсерами не только в социальном плане, но также и как революция духа. Весьма характерно в этом смысле письмо Р. Петкевича Горькому, написанное в начале 1918 года. «В большевизме, — утверждает Петкевич, — выражается особенность русского духа, его самобытность. Обратите же внимание: каждому свое! Каждая нация создает свои особенные, индивидуальные, только ей свойственные приемы и методы социальной борьбы: французы, итальянцы — анархо-синдикалисты, англичане наиболее склонны к тред-юнионам, а казарменный социал-демократизм немцев как нельзя соответствует их бездарности. Мы же по пророчеству великих наших учителей, например, Достоевского и Толстого, являемся народом-мессией, на который возложено идти дальше всех и впереди всех. Именно наш дух освободит мир из цепей истории!» Подавление левоэсеровского мятежа летом 1918 года не уничтожило симпатии всех левых эсеров к большевикам. Часть левых эсеров во главе с Устиновым образовала отдельную группу т. н. революционных коммунистов, а, кроме того, возникла и группа коммунистов-народников. Обе группы влились в партию большевиков. Устинов стал видным дипломатом, в частности послом в Греции и Эстонии, скончался в Таллине в 1937 году. Много левых эсеров влилось в ВЧК.

Но и правые эсеры в целом не были столь враждебны большевикам, как это принято считать. Их борьба против большевизма всегда имела существенные самоограничения, она почти никогда не была последовательной. Зачастую они искали третий путь между большевизмом и белым движением. Оставаясь верными народническим традициям, они верили, что свержение большевизма есть дело внутренней эволюции самого русского народа. А часть правых эсеров даже примкнула к большевикам. Более того, цифры показывают, что в большевистской партии было больше выходцев из правых эсеров, чем из левых.

В 1922 г. в составе РКП(б) было всего 22 517 членов из других партий, т. е. всего 5,8% от ее общей численности. Из них 12,7% было бывших левых эсеров, и 17,5% бывших правых эсеров, т.е. всего около 7000 человек. В составе губкомов РКП(б) в то же время было 16 бывших левых и 20 бывших правых эсеров.

О том, что переход эсеров на сторону большевиков не был лишь политическим оппортунизмом, говорит пример С. Дмитриевского, бежавшего в 1930 г. на Запад. Дмитриевский, работавший на дипломатической службе, был близок к Устинову и работал с ним первым секретарем посольства в Греции. Не исключено, что они были частью какой-то внутрипартийной группы. (См. приложение № 2.)

Особое место в национальном признании большевизма занимает группа левых народников, отстаивавшая в советских условиях крестьянский кооперативный социализм. Лидерами этой группы были А. Чаянов и Н. Кондратьев. Эта группа отделилась от партии эсеров и стала сотрудничать с большевиками, не признавая их идеологию. Их иногда называли неонародниками, и, хотя это название во многом верно, оно несправедливо лишь потому, что неонародничеством можно было бы назвать гораздо более широкое течение в советской общественной жизни. Чаянов занимал в двадцатые годы центральное положение в области сельскохозяйственной экономики, будучи директором института сельскохозяйственной экономики и президентом Академии сельскохозяйственных наук, а Кондратьев — не менее важное положение директора института конъюнктуры. Хотя формально идеи кооперативного социализма носят экономический характер, они этим отнюдь не ограничиваются. На самом деле кооперативный социализм имеет откровенный национальный подтекст, ибо сама идея опоры на русское крестьянство в условиях большевистской власти и объективно, и субъективно подразумевала национальную ориентацию. Сохранение крестьянства как экономической основы страны, как наиболее мощной продуктивной силы не могло не вести к национализации советской системы, хотя это не был единственный для этого путь.

И Чаянов, и Кондратьев начали активную политическую деятельность уже после Февральской революции. Кондратьев уже в мае 1917 года был выбран членом Совета крестьянских депутатов, где господствовали в основном эсеры и народные социалисты. И он и Чаянов участвовали в Государственном совещании августа 1917 года. В своей речи на Государственном совещании Кондратьев высказал общую для народников точку зрения о том, что народ развивается стихийно и что никакая воля вождей не может противостоять его напору.

И Чаянов, и Кондратьев идут на сотрудничество с большевиками с уверенностью, что хотя большевики следуют воле народа, рано или поздно народ сметет их, но пока что их долг сотрудничать с новой властью как народной.

Об этом говорят их постоянные и откровенные столкновения с большевистскими лидерами, на что жаловался на IX съезде партии Н. Мещеряков. Об этом говорит брошюра, выпущенная в 1920 году Чаяновым под псевдонимом Иван Кремнев, с предисловием В. Воровского. В брошюре, носящей название «Путешествие моего брата Алексея в страну крестьянской утопии», утверждается, что будущее в России за крестьянством. Ее действие происходит, в роковом 1984 году. Рассказывается, что, воспользовавшись распрями между правыми и левыми большевиками, крестьянство в двадцатых годах захватывает парламентарным способом большинство в советах. В 1932 году власть полностью оказывается в руках крестьянской партии, после чего издается указ о ликвидации городов. В 1937 году города пытаются организовать восстание, но терпят окончательное поражение. В своем народничестве Чаянов отрицает как капитализм, так и социализм как порождение западной городской цивилизации. Социализм для него — лишь западный антитезис западного же капитализма, родившийся на немецких капиталистических предприятиях. Он отражает лишь психологию западного городского пролетариата, истощенного принудительным трудом, утратившего в течение нескольких поколений привычку к творческому труду. Будущая экономика России должна быть лишь возвращением к Древней Руси, когда каждый трудящийся находился в творческом контакте с Космосом. Наблюдая крах христианской цивилизации в России, Чаянов не приходит в отчаяние, ибо в религии он видит лишь эстетическую ценность, сохраняя в 1984 г. церкви и иконы лишь для этой цели.

В большевизме Чаянов не видит угрозы русскому национальному началу, будучи как радикальный народник совершенно уверен во внутренней экзистенциальной силе русского народного начала, которое переварит и преодолеет любой общественный кризис. Поэтому он и Кондратьев сотрудничают с большевиками, сохраняя свое положение до конца двадцатых годов, пока эпоха коллективизации и начавшийся террор против крестьянства не уносят обоих в общую пучину жертв советской системы. Однако они оба играют выдающуюся роль в укреплении национальных тенденций внутри советской системы, и их роль надолго переживет их собственную жизнь.

Имелась еще небольшая партия народных социалистов, отколовшаяся от эсеров еще в 1905 г. Во главе ее стоял А. Пешехонов, впоследствии один из министров Временного правительства. Эта ярко выраженная народническая группа вначале стала на путь борьбы с большевиками, а Пешехонов входил в нелегальный Союз возрождения России. По мере стабилизации советской власти Пешехонов, решив следовать воле народа, как он ее понимал, пошел на службу к большевикам, получив работу в Украинском статистическом управлении. Ленин, ошибочно увидевший в Пешехонове подрывной элемент, был очень разгневан тем, что Пешехонов по недосмотру был допущен на советскую работу. В конце концов, он был выслан из России. Но несгибаемый Пешехонов всю оставшуюся жизнь добивался от советского правительства разрешения на возвращение, которого никогда не получил, будучи, однако, назначен советником советского торгпредства в Латвии. Лишь после его смерти в 1933 г. правительство СССР разрешило похоронить Пешехонова в Ленинграде, о чем он просил в своем завещании.

Другой лидер этой партии и один из ее основателей, Владимир Тан-Богораз, оказался, как мы увидим далее, более удачливым, став одним из лидеров национал-большевизма, дожив до преклонного возраста.

СКИФСТВО