Идеология национал-большевизма: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

От автора

С волнением предлагаю я эту книгу, опасаясь, что она может вызвать горячие споры. Слишком уж много щепетильных вопросов в ней затронуто. Я замахнулся на много мифов советской истории, я не стеснялся порой говорить неприятные вещи, но не ставил себе других задач, кроме объективного изучения истины.

Не следует искать виноватых и невиновных в истории. Легко подсчитывать ошибки, когда битва уже закончена. И после нас найдутся учетчики, которые, пожалуй, станут собирать на нас материалы к Страшному суду. Надо пытаться понять действия всех, кто бы они ни были: кадеты, эсеры, левые, коммунисты, сектанты. Большевистская революция — это гигантская человеческая трагедия, изучение которой будет продолжаться еще долго.

В книге есть и «герои». Это, прежде всего профессор Николай Устрялов. Я испытываю чувство глубокого уважения к этому выдающемуся мыслителю за его прозорливость, интеллектуальное мужество, но вместе с тем многие его взгляды внушают мне отвращение, и, прежде всего апофеоз тоталитаризма. Устрялов сыграл выдающуюся роль в советской истории, и я не сомневаюсь, что со временем он займет в оной надлежащее место и признание. Я хорошо понимаю, как им можно злоупотреблять, и очень не хотел бы, чтобы он превратился в знамя неофашизма или во что-либо в этом роде. Меня глубоко также интересует личность Исая Лежнева, этого также еще почти неизвестного, крупного «героя» советской истории. И он, несомненно, станет предметом горячих и злых споров. Мне не до конца понятен другой сфинкс советской истории — нарком Анатолий Луначарский.

Его считают поверхностным болтуном, графоманом, но не мешало бы поглубже взглянуть на этого человека. Я полностью отвергаю миф о Бухарине как об умнейшем «русском» человеке и позволю себе считать его «дураком» советской истории, притом злейшим врагом всего русского. Роль Троцкого намного сложнее, чем ее себе представляют, не говоря уже о роли Сталина.

Естественно, я подвергался различным влияниям в ходе своей работы. В окончательном формировании моей концепции сыграла важную роль работа проф. Гершома Шолема (Иерусалим) о еврейском мистицизме, послужившая мне эталоном при обсуждении роли русского мистицизма в национал-большевизме. Но при обсуждении эсхатологии я придерживался классификации Иоанна Мейендорфа. Мне оказались близкими многие положения книги о социализме моего соавтора по сборнику «Из-под глыб» Игоря Шафаревича, а также многие общие взгляды на советское общество Александра Зиновьева.

Работа над книгой была трудной, но увлекательной. Пришлось разыскивать материалы по всему миру. Я начал ее в Москве, но никогда бы не смог ее там закончить из-за принципиального отсутствия многих важных материалов; вместе с тем нехватка материалов, свободно доступных в СССР, осложнила мне работу. Я искал нужные материалы в Иерусалиме, Тель-Авиве, Париже, Мюнхене, Лондоне, Нью-Йорке, Вашингтоне, Энн-Арборе, Милане и даже в маленьком израильском поселении Биньямине.

В выработке концептуальной части работы, в ее обсуждении приняли участие многие люди, кому я глубоко благодарен. Это проф. Яков Тальмон (Иерусалим), д-р Ионатан Френкель (Иерусалим), покойный проф. Жорж Хопт (Париж), проф. Роберт Таккер (Принстон), проф. Ален Безансон (Париж), проф. Леонард Шапиро (Лондон), проф. Питер Реддовей (Лондон), проф. Михаил Геллер (Париж), проф. Никита Струве (Париж), Александр Исаевич Солженицын, иеромонах Иоанн Хризостом (Нидералтайх), проф. Мишель Окутюрье (Париж), проф. Фредерик Баргхорн (Нью-Хэйвен), д-р Мордехай Альтшулер (Иерусалим), проф. Шмуэль Этингер (Иерусалим), д-р Лазарь Флейшман (Иерусалим), проф. Дмитрий Сегал (Иерусалим), Елена Толстая-Сегал (Иерусалим), проф. Исраэль Гецлер (Иерусалим), д-р Зеев Кац (Иерусалим).

При всем несогласии с Роем Медведевым выношу ему благодарность за полезную дискуссию о сталинизме. Я глубоко благодарен проф. Грегори Гроссману (Беркли) за ценные материалы, присланные мне, а также секретарю Общества евреев, выходцев из Китая, Михаилу Кляверу (Тель-Авив), лично знавшему Устрялова в Харбине, за сообщенные им сведения. Кстати, все, кто лично знал Устрялова или же учился у него, как, например, проф. Евсей Домар (Бостон), Елена Александровна Якобсон (Вашингтон), Балла Ольмерт (Биньямина), единодушно говорят об Устрялове как о человеке в высшей степени достойном.

Я выношу глубокую признательность Галине Келлерман за всестороннюю помощь, оказанную ею в моей работе, а также моей дочери Тане за перепечатку моей рукописи.

Иерусалим, 1979

Часть 1. КАТАСТРОФА

ГРУДА МУСОРА

С точки зрения здравого смысла, все в России после большевистской революции было как нельзя хуже. Кругом царил кровавый хаос. Страна распадалась. Одна за другой отпадали Польша, Финляндия, Прибалтика, Бессарабия, Грузия, Армения, Азербайджан, Украина, Средняя Азия... Этот распад резко ускорялся провозглашением большевиками национального самоопределения, что не могло не спровоцировать сильного антагонизма между русским и другими народами, в особенности на национальных окраинах, где русские внезапно оказались в опасности. Их правовое и имущественное положение пошатнулось. Вчера еще бывшие доминирующей нацией, русские, внезапно оказавшиеся во многих местах в меньшинстве, были глубоко уязвлены. Во главе государства, в органах власти на местах появилось много инородцев (см. приложение №1), чего раньше никогда и в помине не было. Рушились традиционные устои, свирепствовал антирелигиозный террор, уничтожались вековые ценности. России грозило иностранное завоевание. Вначале немцы неуклонно продвигались на восток и, в конце концов, заняли гигантские территории западной России, затем в разных концах страны высадились иностранные экспедиционные войска. Подавляющее большинство русского общества, не принявшее большевизма, воспринимало поэтому революцию и власть большевиков как эсхатологическую национальную трагедию, как национальную катастрофу, как гибель России.

Такое восприятие в значительной мере было подготовлено трагическими предчувствиями, широко распространенными до революции. «Царство русское колеблется, — говорил в 1907 г. выдающийся представитель Русского Православия прот. Иоанн Кронштадтский (Сергиев), — шатается, близко к падению. Если в России так пойдут дела и безбожники и анархисты-безумцы не будут подвергнуты праведной каре закона и если Россия не очистится от многих плевел, то она запустеет, как древние царства и города, стертые правосудием Божиим с лица земли за свое безбожие и беззаконие». Все же для Иоанна Кронштадтского такая перспектива носила условный характер. Катастрофа могла и не наступить. Теперь же все оправдывало это мрачное предсказание для традиционных кругов, которые, отходя от условности Иоанна Кронштадтского, целиком оказываются во власти самой мрачной эсхатологии. По свидетельству Ф. Степуна, «православному сознанию и исповедничеству большевизм представлялся не началом истории, а ее концом, не утреннею звездою грядущего светлого царства, а вечернею зарею запутавшегося в грехах мира. Об ожидании мировой катастрофы в религиозных кружках в декабре 1917 года рассказывает Е. Лундберг. Она мыслится, прежде всего, как гибель христианства, как полнота искушений, как предел физических испытаний и бед.

Ожидание конца света всегда появлялось и распространялось во время великих кризисов и иностранных нашествий. После падения Константинополя в покоренной турками Византии появилось немало сочинений, толковавших происходящее как несомненный признак грядущей кончины мира. Конца света ожидали и в России еще в конце XIX века. Другой выдающийся русский церковный мыслитель епископ Феофан (Говоров), предрекал: «Приятно встречать у некоторых писателей светлые изображения христианства в будущем, но нечем оправдать их... На земле же самим Спасителем предречено господство зла и неверия. Он предупреждал о скором явлении Антихриста.

Политические события рассматриваются через призму Апокалипсиса, различных мрачных пророчеств и народных эсхатологических поверий. Эти настроения резко усиливаются в январе 1918 г. после объявления патриархом Тихоном анафемы большевикам.

Пессимистическая эсхатология традиционных православных кругов не может удивлять, но реакция на большевистскую революцию либеральных и левых небольшевистских кругов (меньшевиков и части правых эсеров) была не так уж от нее далека. В своем крайнем ее отрицании некоторые из них, сами близкие к революционному движению, объявляют Россию царством зла. Большевистская революция была для них национальной катастрофой, провалом в бездну, откуда выйти можно было лишь сверхчеловеческими усилиями, раскаянием, вооруженной борьбой.

В 1918 г. группа либеральных ученых и публицистов, ядро которых составили бывшие участники сборника «Вехи» (1909) Петр Струве, Николай Бердяев, Сергей Булгаков, Александр Изгоев, Семен Франк и др., подготовили сборник «Из глубины», вышедший в свет лишь 50 лет спустя и содержавший резкое обличение большевизма. Струве выразил общее мнение авторов сборника словами: русская революция — национальное банкротство и мировой позор.

Горячо приветствовавший февральскую революцию Леонид Андреев видит в Октябрьском перевороте бунт, уничтожающий благотворные последствия этой революции. Россия для него теперь — «груды обломков и мусора без названия, кровавый хаос братоубийственной войны».

В числе рассматривающих большевистскую революцию как национальный позор и катастрофу оказывается на время и Максим Горький. «Я мучительно и тревожно люблю Россию, люблю русский народ... — заявляет он в декабре 1917 года — Но практический максимализм анархо-коммунистов и фантазеров из Смольного пагубен для России, и прежде всего для русского рабочего класса... Народные комиссары, — обвиняет большевиков Горький, — относятся к России как к материалу для опыта, русский народ для них — та лошадь, которой ученые-бактериологи прививают тиф, для того чтобы лошадь выработала в своей крови противотифозную сыворотку. Вот именно такой жестокий и заранее обреченный на неудачу опыт производят комиссары над русским народом, не думая о том, что измученная, полуголодная лошадка может издохнуть».

БУЙНАЯ ЧЕРНЬ

Нередко ненависть против большевиков распространяется и на русских в целом, в которых многие русские оппоненты большевизма видят озверевшую, соблазненную, растленную толпу. И это имело корни еще до революции. Митрополит Московский Макарий (Невский) говорил тогда, что русский народ «как бы обратился от ног до головы в гнойный труп». Митрополит Макарий видел «в верхних слоях его отступление от Бога, отпадение от церкви, восстание против бого-учрежденной власти, крамолы и убийства, подстрекательства к бунту, убийства сановников и других верных царских слуг. «В среднем сословии, торговом и ремесленном, — поклонение Золотому тельцу с забвением о Боге, о правде, о чести, о милости. А о простом народе с сожалением должно сказать, что он спился и развратился». Разумеется, митрополит Макарий лишь обличал своих современников, но во время революции и гражданской войны такие обличения у других сменяются настоящей ненавистью к своему народу.

Не скрывал такой ненависти, например, знаменитый русский писатель Иван Бунин. «Конечно, большевики, — возмущался он, — настоящая рабоче-крестьянская власть». Она осуществляет «заветнейшие чаяния народа». А уж известно, каковы «чаяния у этого народа, призываемого теперь управлять миром, ходом всей культуры, права, чести, совести, религии, искусства». «Русь — классическая страна буяна!» — восклицает Бунин».

Известный историк Роберт Виппер вообще похоронил русских, утверждая, что национальность русская растворилась, ослабела, исчерпалась, причем нет ни малейшей надежды, что она когда-либо возродится. Сама мысль об этом для Виппера — коллективное безумие.

Самые резкие обвинения исходят, казалось бы, из совершенно неожиданных источников, а именно со стороны активных русских националистов. Так, писатель Иван Родионов[1] передает их наиболее четко, и в его обвинениях ясно слышны обличения церковных проповедников еще до революции. «Русский народ, обманутый и ограбленный, нищий и бесправный, развращенный и голодный, — говорит он, — провалился в смрадную бездну и теперь под игом международных политических шулеров, воров и убийц... беспомощно барахтается на дне в крови грязи и прахе, грозя всему потерявшему ум и совесть культурному человечеству страшной заразой всеистребляющей смертельной болезни жидобольшевизма».

Родионов называет русский народ «растленным, забывшим Бога и совесть», который перестал быть «народом-строителем, народом-государственником и всей своей громадой превратился в буйную, забывшую божеские и человеческие законы своевольную чернь.

Бывший член Союза Михаила Архангела полковник Ф. Винберг[2] утверждает, что из всех народов, населяющих Россию, хуже и гнусней всех оказались великороссы. «В тупик становишься, — негодует он, — перед этой грубой, жестокой, тупой и холодной, беспросветно толстокожей злобностью... Как могли мы, культурные классы, проморгать то обстоятельство, что имеем дело со зверем, притаившимся, скрывающим свои инстинкты, но при первом случае бывшим наготове вцепиться нам в горло.

НОВАЯ ИУДЕЯ

Если часть традиционных кругов все еще рассматривает происходящее как наказание за грехи, как бич Божий, другая их часть видит в революции уже нечто другое, а именно происки враждебных России сил, обрушившихся на ни в чем не повинную страну. Среди этих кругов получает широкое хождение старая идея, возникшая еще в 1905 году, что революционное движение, и, разумеется, большевистское, носит еврейский характер, являясь плодом «жидомасонского» заговора, ставящего целью закабалить Россию, поставить ее в услужение мировому еврейству и уничтожить христианство. Ничто, свидетельствующее о том, что в этом движении участвуют русские народные массы, не способно было разрушить этот миф.

[1] Был близок к крайним черносотенцам. Известен сенсационной книгой «Наше преступление», выставлявшей русскую деревню как вместилище всевозможных пороков. Крайний антисемит.

[2] Первый популяризатор «Протоколов сионских мудрецов» на Западе; издатель журнала «Луч света»; русский немец.