На запад, с жирафами!: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Быстро погладив Красавицу, Рыжик уселась на перекладине рядом со мной, свесив ноги со стороны Дикаря, а тот подошел поближе и ткнулся в нее своей массивной мордой. Рыжик опустила ладонь ему на нос и обняла за шею, словно в знак благодарности за то, что он спас ее — и всех нас — от пустынного разбойника. Так она просидела, пока жираф не принялся возражать, то есть довольно долго.

А когда она разжала объятия, я затараторил:

— Хорошо тут, правда? Как по мне, пустыня пахнет по-особому. И жирафам явно нравится этот запах. Я подумал, наверное, эта местность сильнее других напоминает им дом. А может, они чувствуют, что скоро их уже выпустят из вагончика. Ехать-то всего ничего осталось…

Рыжик коснулась моей руки, чтобы прервать этот поток слов, а потом повернулась ко мне лицом. Пятнистые великаны подобрались к нам еще ближе, обдавая ноги теплым дыханием. Рыжик раскинула руки и обняла их обоих одновременно. А затем едва слышно спросила, нежно поглаживая зверей: — Знаешь, за что я так люблю фотографии? — За что?

— На них время замирает, — ответила она и улыбнулась своей печальной, натянутой улыбкой, которую я так надеялся никогда больше не увидеть.

Так началось ее прощание.

Стоит только осознать, что ты что-нибудь делаешь в последний раз, и от радости ни следа не остается. На мою долгую жизнь «последних разов» пришлось немало, но тогда я этого не знал. В ту минуту все было понятно. Близилось расставание… Завтра — с Рыжиком, а послезавтра — с жирафами. От одной мысли об этом делалось нестерпимо горько. Я смотрел на Рыжика в отсветах указателя на мотель, на ее раскинутые руки, растрепавшиеся кудри, мятые штаны и рубашку. Выглядела она в точности как человек, застрявший в прицепе с парочкой жирафов и потерявший все, не считая одежды. Но для меня во всем белом свете не было картины прекрасней.

Мы просидели так целую вечность и в то же время, казалось, — всего ничего, как часто бывает в такие моменты. Кругом было тихо, слышался только топот жирафов и хор койотов. В воздухе разлился холод. Я понимал: Рыжик вот-вот скажет, что ей пора обратно, в комнату. Так ведь было всегда. Но вместо этого она спросила таким тихим и усталым голосом, что я едва его узнал:

— Вуди, а можно мне остаться? Не хочу сегодня быть одна… А вы с жирафами…

Она не закончила своей мысли, но я сделал это за нее, попросив у жирафов разрешения опустить крышу. Они возражать не стали. Я слез на лестницу, сделал Рыжику знак спуститься и закрыл вагончик. А потом, точно это было самое обычное на свете, спрыгнул вниз, взял Рыжика за руку и помог ей подняться на крышу. Красавцы высунулись в свои окошки и окружили нас, а мы улеглись на прицеп, все еще держась за руки. Бок о бок. Устремив глаза в небо.

Во мне снова пробудилась та самая странная жажда, и, готов признаться, захотелось даже коснуться не только Рыжиковых рук, пускай я был совсем и неопытен в таких делах. Старик недаром называл меня мальцом: в свои восемнадцать я по-прежнему оставался мальчишкой, когда речь касалась многих значимых вещей — наподобие этой. И хотя я мог совершить то, о чем молило все мое тело, — склониться над ней и попробовать снова ее поцеловать, выказать свою страсть в надежде, что она ее разделит, — я понимал, что делать этого не стоит. Рыжику сейчас нужно совсем другое. Откуда я это взял, понятия не имею, но меня и самого удивило, что в этой ситуации в мыслях моих не было и капли эгоизма. Пускай внутри меня и бушевало пламя страсти, я всячески старался избегать всего, что только могло отпугнуть Рыжика, лишь бы она оставалась рядом со мной в эту ночь.

Она поежилась от холода, и я робко обнял ее, а она не стала сопротивляться. Я притянул ее к себе. После всего, что мы пережили за день, этого было достаточно: уже победа. Так мы с ней и лежали рядышком, в безопасности, под бескрайним небом, полным сверкающих звезд, в окружении жирафов, а ночь так дивно нас убаюкала, что вскоре мы забылись сладким сном.

Когда я открыл глаза, надо мной поблескивал полумесяц, жирафы уже спрятались в вагончик, а Рыжика рядом не было, С минуту я смотрел на домик, откуда она пришла, на место, где она лежала, запечатлевая эту ночь в памяти во всех ее подробностях, чтобы запомнить и холод пустыни, который нас сблизил, и прикосновение ее густых кудрей к моей руке, и беспокойных жирафов, и созвездия над головой, — смакуя каждую подробность, как уже делал на платформе, когда впервые уввдел и ее, и жирафов. Пожалуй, только они-то и не изменились за весь наш непростой путь.

Я встал и снова поднял крышу. Жирафы вскинули головы, приветствуя меня. Красавица на краткий миг даже положила морду мне на колени, как когда-то на кукурузном поле. Я опять растянулся на перекладине между ними и, пока выискивал на небе созвездие Жираф, заполнившее пустое пятно на небе, согревался дыханием пятнистых великанов.

Весь следующий день наш путь пролегал по бескрайней пустыне, и поездка эта оказалась удивительно спокойной и приятной — наверное, именно так себе представлял Старик каждый из дней нашего вояжа. Хотя, вообще-то, пустыни опасны тем, что, если что-нибудь пойдет не так: перегреется радиатор, заглохнет двигатель, лопнет шина, тебя почти наверняка ждет погибель. Даже если повезет и встретится какой-нибудь радушный помощник, у него в машине точно не хватит места для двоих жирафов. Так что нам кровь из носу надо было поскорее убраться отсюда.

Но в тот день нас всех накрыло умиротворение. Нам не встретилось ни людей с их ненужными разговорами, ни сложностей, с которыми надо было бороться.

В тот день львы обошли нас стороной.

Мы снова выехали за час до рассвета. И когда поднялось солнце, застав на небе луну, мы были уже в пути. Похожее умиротворение воцарилось во мне, когда мы преодолели горы. Вот только теперь это чувство было мощнее, дольше, глубиннее. Никогда еще мне так не хотелось вознести к небу молитвы. Когда я впоследствии слышал, как люди, описывая схожий опыт, поговаривают о духовной его составляющей, мне хотелось усмехнуться, но я не мог. И в последующие годы, во время войны и затем, я всегда спасался воспоминаниями о том безмятежном дне, проведенном в суровом краю рядом с жирафами, Стариком и Рыжиком. Как и бескрайняя жирафья радость при виде огромных птичьих стай, это умиротворение не находило объяснения, не могло быть выражено словами.

Такие дни в жизни по пальцам можно пересчитать, а с некоторыми людьми подобное происходит лишь однажды. Пожалуй, и я из их числа. Когда я вспоминаю тот день, в памяти моей мне не восемнадцать. А столько, сколько в действительности — хоть тридцать три, а то и вовсе сто три, — и я снова везу нас всех через красную пустыню, объятую безвременьем, и наш пункт назначения не имеет названия — мы просто спешим туда, где лучше. Все вместе.

В то утро мы сделали две остановки: сперва на подъезде к Силвер-Сити, а потом — рядом с Гло-убом. Передышки были короткими: мы успевали разве что напоить жирафов и размять ноги. При этом мы, убаюканные дорожным ритмом, едва ли парочкой слов обменивались. И даже то, что весь день мы ехали вровень с железной дорогой, не сильно меня тревожило. Хотя, казалось бы, должно было внушить множество тягостных мыслей об убитых бездомных, мальчишках-оборванцах, толстосумах и их состоянии и, само собой, о монетке в двадцать долларов, которая по-прежнему оттягивала карман моих брюк. Но нет. Пускай все это и случилось с мальчишкой, спасшимся из Пыльного котла всего несколько дней назад, я уже не чувствовал с ним родства.

В Силвер-Сити Рыжик наконец позвонила своему мистеру Великому Репортеру.

Я услышал, как она назвала его по имени, прикрывая за собой дверь в телефонную будку. Подслушивать я не стал. Да и не было нужды. Достаточно было понаблюдать немного со стороны, чтобы понять, что тут происходит. Сперва разговор шел на повышенных тонах — совсем как в Нью-Джерси, пускай теперь я слышал лишь одну из сторон. А потом Рыжик, видимо, добралась до новости, способной заткнуть любого мужчину. Она прислонилась к деревянной обивке будки, и, кажется, в трубке надолго повисла тишина.

Рыжик вернулась в кабину и рассказала, что до вечера он пришлет ей в Финикс деньги на билет. Не доверять ее словам не было особых причин, ведь прежде она Лайонелю не звонила. Но, само собой, я все же заподозрил неладное. И на подъезде к нарядному вокзалу города Финикс ощущал все что угодно, но только не спокойствие. Остановка будет короткой, предупредил Старик. У нас есть еще несколько часов до заката, и тратить их попусту ни к чему. Уже завтра он рассчитывал прибыть в Сан-Диего. Я остановился прямо у вокзала и вышел, чтобы пропустить Рыжика. Старик тоже выбрался из кабины — из вежливости.

Рыжик последовала за нами.

— Спасибо, мистер Джонс, — сказала она, расправив плечи и пригладив одежду и волосы.

— До свидания, миссис… — Старик снова запнулся, не зная, как к ней обратиться.

Казалось, он хочет еще что-то добавить, и я рад бы думать, что на языке у него крутилась благодарность или извинение, но, возможно, в обоих случаях я ошибался. Что бы то ни было, он промолчал. Только шляпу приподнял — и всё. Покосившись на меня, он отвернулся и устремил внимание на толпу, которая уже с обожанием взирала на жирафов, отвечавших ей тем же.

Я проводил Рыжика до большого табло прибытий и отправлений у дверей на вокзал. Оказалось, что единственный поезд к Восточному побережью сегодня уже ушел, а другой поедет только через сутки. Но зато телеграфное отделение, где можно было получить денежный перевод, находилось неподалеку. А Старик уже вовсю махал мне руками, подзывая к себе.

Но я все равно увязался за Рыжиком на территорию вокзала.

Она меня остановила: