— Началось, — прошептала Ольна.
Коснулась его ладони, Сумарок лопатки невольно свел: будто холодянка под руку нырнула.
Сам из кошеля достал стеклышки глазные, темные, словно закопченные. Через такие удобно было на солнце глядеть али на снег сверкающий, чтобы глаза беречь — кнутов подарок.
Протянул спутнице, но Ольна головой покачала. Смотрела просто, не жмурилась.
Или привыкла, подумал Сумарок.
Сам он едва ли смог бы так просто глядеть, даже Глазком.
Девицы на плотах пели звонко, веселым птичьим многоголосьем, тянули к солнцу голые руки, качались, точно цветы полевые. Молили-просили Солнечко спуститься, с подружками-невестами покумиться, хоровод завести, косы заплести...
И услышало их Солнечко, золотое донышко: просияло ярче, жарче прежнего, и, вдруг — зажглись три кольца, три колеса огненно-златых!
Повернулись в лазури, начали спускаться к смеющимся девкам...
Вот, встали так, чтобы девушки смогли на обод взбежать; вот, поднялись, закружились...
Сумароку будто железом горячим стянуло виски, сдавило руку с браслетом. Глянул: пластины мерцали, как тогда, в Черноплодке...Почудилось — пахнуло горелой костью, как на сомовой охоте; привиделось — кисть, из нутра рыбьего выпавшая...
Сумарок рванул к воде, но Ольна схватила его за локоть — едва плечо не вырвала; силой неженской удержала, точно коня взыгравшего.
Ликовал народ на берегу, утирали слезы радости гордые родители: дочери их нонче с самим Солнечком играли, косы ему плели-заплетали. Теперь вернет себе силу Солнечко, всего станет вдоволь, и хлеба насыпного, и хмеля густого...
— Как же так, — прошептал Сумарок, — наживо палить.
— Молчи, — прошептала Ольна, прижавшись со спины, — молчи, чаруша. Не ты заводил, не тебе порядок рушить. Такое устройство.
— Гнилое то устройство...коли своих дочерей в пасть печную засовывать ради общего блага.
Ольна вдруг потянула за волосы: перстеньки прядки дернули, боль крапивой охлестнула, пелену с глаз согнала. Девушка чарушу к себе повернула, за лицо взяла.
— Сумарок, слушай. В ночь, после полуночи, приходи к зыбке.
— Что за зыбка такая?
— Вот, гляди.
Сумарок посмотрел. Белая рука девичья указывала вдаль, где медные сосны держали крутой берег, решетом дырявчатый от птичьих норок.
— Увидишь, за теми-от сосенками, как за изгородью, будто снегом поляну укрыло. Только не снег то, не пух лебяжий, а песок-зыбун белоструйный. Из-под берега вышел, сам-собою вытек, ровно жир вытопился. Батюшка мой его хочет взять-добыть, на стекло пустить, а стекло то в посуду перелить, в колокольцы, в зеркала раскатать...
— К чему речь ведешь? Я в торговых делах не советчик, в ремесле — не указчик...
Ольна вздохнула, голову опустила.
— Приходи, чаруша. Не бойся, одна я буду, из терему выскользну.
Сумарок головой покачал. Не боялся. И не впервой его девушки-лебедушки на свиданьице манили, но тут, чуял, иное было.
— Приходи, — повторила Ольна, — не на полюбы кликаю, разговор есть, беседа тайная. Придешь ли?
— Приду, — сказал Сумарок просто.
***