— Так… Во-он штаб, видишь дом? — Еламан показал на небольшое двухэтажное здание.
— Ну пока, еще встретимся, — сказал Дьяков и пошел к штабу.
У дверей Мюльгаузена толпились увешанные оружием бойцы. Вид Дьякова был так нелеп в этой военной прокуренной комнате, что все сразу замолчали и уставились на него, будто верблюда увидели. Дьяков привык уже к таким взглядам и сам старался ни на кого не глядеть. Он по привычке поддернул плечами сползающее пальто и запахнул полы. Шаркающими шагами подошел к двери и взялся было за ручку.
— А ну-ка погоди! — сказал рослый боец с винтовкой.
— Мне сюда надо…
— Да нет, папаша… Тебе, верно, в Совдеп надо, а тут командир отряда.
— Мюльгаузен?
— Он самый.
— Мне как раз нужен товарищ Мюльгаузен.
— A-а… Ну тогда жди. Видал, к нему сколько народу?
Дьяков переступил с ноги на ногу, оглядываясь. Народу было действительно много. В комнате было душно, плавал слоями махорочный дым, крепко пахло сапогами. Дьякову стало нехорошо, он нахмурился и вынул свой мандат.
— Я ж тебе, папаша, сказал, обожди! — ухмыляясь, боец отвел руку Дьякова. — У нас тут все с мандатами.
— А вы все-таки прочтите! — жестко сказал Дьяков, и синие мешки у него под глазами задрожали.
По-прежнему ухмыляясь, боец взял мандат. Но тут ухмылку его как ветром сдуло. Он быстро отступил от двери и вытянулся, одергивая гимнастерку.
— Проходите, товарищ… — покраснев, бормотнул он и распахнул дверь.
Прежде чем войти, Дьяков стянул с головы старую свою кепку, и все увидели не тронутый загаром, болезненно-бледный шишковатый лоб с залысинами. Оглянувшись еще раз на бойцов, он вошел и закрыл за собой дверь. Едва дверь закрылась, часовой плюхнулся на стул и схватился за голову.
— Ну, братцы, пропал я!
К Мюльгаузену Дьяков вошел со смутной тревогой на душе. Он недоволен был, что снял кепку, входя, будто перед учителем, но и надевать теперь в кабинете было неудобно. Стесняло его и то, что одет он был как-то уж очень не по-военному.
Мюльгаузен сидел, уткнувшись в бумаги. Не поднимая глаз, он мельком взглянул на ноги вошедшего. Сапоги были совершенно разбитые.
— Ну? Чего вам? — строго спросил он, отрываясь от бумаг.
— Да вот, направили меня в ваш отряд.
— Хан-Дауров? — протянул Мюльгаузен насмешливо.
Мюльгаузен нахмурился, взгляд его потяжелел. Он даже прищурился от напряжения, и Дьяков под его взглядом переступил с ноги на ногу. Оглянувшись, он заметил поблизости стул и вдруг сел, положив кепку на колени. Он сидел боком к Мюльгаузену, но чувствовал, как тот грубо и презрительно осматривает его, и в смущении стал теребить кепку.
— Ну, слушаю…
— Понимаете, я в дороге заболел…
— Что?
— Заболел, говорю, по дороге к вам.
— А-а…
— А больница, знаете, известное дело, попади им только в руки… Еле удрал.
— Кто удрал?