Хозяин травы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

...Она вскакивает, просыпается в своей детской кроватке на Красноармейской и зовет Варю. Варя молчит. Тогда она вылезает из кроватки, крадется к Вариному дивану и включает ночник. Вместо Вари на диване, скорчившись, лежит тощий морщинистый чулок. Она выбегает из комнаты и бежит длинным черным коридором на кухню. На кухне перед железной раковиной стоит Варя и улыбается красивыми зубами.

...Она идет по какому-то солнечному белому городу и везет в красной коляске сына. «Маленький мой», — говорит она и целует пухлую ручку ребенка. Ребенок улыбается ей, и она видит, что у него прорезался второй зубик. «Сладкий мой, деточка», — лепечет она, обмирая от нежности. И тогда невестка отталкивает ее от коляски и гадким голосом интересуется, давно ли ее бросил Андрей? «При чем здесь Андрей?» — высокомерно удивляется она, пытаясь оттеснить невестку от коляски. «При том, — ухмыляется невестка и целует ее сына в губы. — И вообще, мамочка, жить мы будем отдельно от вас». Она чувствует прилив ненависти и вежливо просит невестку все-таки разъяснить ей, при чем здесь Андрей. «Ах, мамочка, — отвечает невестка, — вам совсем не идет этот цвет помады. И платье вам нужно более скромной расцветки», — и снова целует ее сына в губы. Сын нежно улыбается сквозь свои густые усы, обхватывает невестку за плечи, — и, обнявшись, они уходят от нее прочь, оба молодые, красивые, сильные, он — в синей куртке, она — в красной, и, прежде чем свернуть за угол, невестка оборачивает к ней свое тонкое белое личико и улыбается красивыми зубами.

...И она идет по какому-то белому городу. В городе нет ни домов, ни деревьев — лишь бесконечный белый пустырь, сделанный из снега. Но она знает, что это столица, только никак не может вспомнить, столица чего. И она вся напрягается, для того чтобы вспомнить, напряжение переходит в возбуждение, возбуждение становится нестерпимым — и в дверь тотчас же начинает звонить любовник. Но она понимает, что если откроет ему дверь, то никогда уже больше не вспомнит, столицей чего является белый пустырь. И чтобы любовник не догадался о том, что она дома, она на цыпочках крадется к гардеробу, стоящему посреди пустыря, бесшумно достает из него старый халат и натягивает его поверх зимнего пальто. Но любовник догадывается о ее притворстве и начинает колотить в дверь ногами. «Наверно, это Станислав», — думает она. Но Варя говорит ей, что это скорее всего Андрей, потому что Станислав пять лет назад умер. Она возражает Варе, что любовник никак не может быть Андреем, потому что Андрей уже двенадцать лет как бросил ее. И вообще он был плохим любовником. «Уж какого заслужила, — красивыми зубами отвечает Варя. — И вообще, если некоторые думают, что они умнее всех, то очень заблуждаются». — «Что ты имеешь в виду?» — взвизгивает она. «Ничего, — снова сверкает зубами Варя, — только те, которые на самом деле не хотят видеть любовников, не меняют нарядов с утра до вечера». — «Так ведь это же старый халат!» — вопит она. «Не ори, — вопит Варя. — Ты меня что, за дуру считаешь? Халат старый, потому что любовник старый! В новом он бы тебя не узнал. Стариной тряхнуть решила? А мне тебя потом опять на аборт устраивать?» И хочет сдернуть с нее халат. Но она вырывается и, задыхаясь, бежит от Вари по белому пустырю — туда, где рядом с детским садом чернеет яма, вырытая ее сыном. Она впрыгивает в яму и, скорчившись на дне, притворяется, что ее здесь нет. В яме холодно и тихо. Бабушка в голубом девичьем халате сидит на полосатом матрасе и доедает манную кашу. «Вызывали?» — свешивается в яму лицо Вари. «Нет, — отвечает она, — нет, шприцев не завезли». — «Точно не завезли?» — недоверчиво щурится Варино лицо. «Точно, клянусь тебе». — «Ну смотри, тебе отвечать». И Варино лицо рывком отдергивается от ямы. Она поворачивается к бабушке. Та лежит на боку, неловко поджав под себя голую ногу, и ногти у нее на ноге становятся все более и более голубыми. «Бабуленька, не умирай», — испуганно лепечет она, прижимаясь к старушке и пытаясь согреть ее своим телом. В груди у бабушки что-то клокочет, булькает, изо рта вылетают обрывки слов. И, прижавшись еще теснее к старческому телу, источающему голубой холод, она с испугом слышит: «Деточка, зачем ты сказала, что шприцев нет? Теперь я умру». — «Но ведь я не виновата, бабуленька, миленькая, — растерянно шепчет она. — Разве ты забыла, у них в тот момент действительно одноразовых шприцев не оказалось». — «Надо было соглашаться на многоразовый, — шелестит губами бабушка. — Но ты всегда была непослушной девочкой». — «Я боялась, что тебя заразят. Прости меня, прости». — «Если бы мне тогда успели сделать укол...» Лицо бабушки дергается, нос жадно к чему-то принюхивается, заостряется, покрывается белой чешуйчатой пленкой, которая разрастается и наконец погребает под собой последние лицевые судороги. Седая кукла в голубом девичьем халате, вытянувшись, лежит на матрасе. «Брому надо попить», — говорит Станислав и, взяв ее за руку, уводит от бабушки все дальше и дальше по белому пустырю. «Это же столица», — говорит она Станиславу и начинает упираться. «Конечно, конечно, столица», — возбужденно шепчет он. И пытается подтолкнуть ее к дивану с красным пледом. «Но ты ведь даже не знаешь, столица чего?» — сопротивляется она. «Какая разница! — злится он и, превратившись в Андрея, добавляет: — Ты думаешь, я вообще бездарен? Вот приму рюмашку...» — «А это бром?» — спрашивает она и тянет руку к рюмке. «Бром», — соглашается Андрей. «От него полегчает?» — «Полегчает», — соглашается Андрей и наливает ей рюмку. Потом другую. Потом третью. Руки и ноги у нее теплеют, и, блаженно улыбаясь, она вытягивается на кровати у Андрея, а может быть, и у Станислава, и бредет, бредет, бредет по бесконечному белому пустырю — сквозь медсестру в белом халате, сквозь врача, бормочущего что-то по-латыни, сквозь сына, возбужденно толкующего о невозможности уследить за какой-то женщиной, потому что он живет отдельно от нее, сквозь белое полотно, которое называется «Богоявление», но на котором нет ничего, кроме ослепительной белизны, — все дальше, и дальше, и дальше...

СЧАСТЬЕ

(Рассказ)

— Господи! — сказала она. — Господи! — И заплакала.

— Что ты? Ну что с тобой? — Он ласково гладил ее по голове и осторожно прижимал к себе, к своему красивому телу.

Она не отвечала, потому что по его глазам видела, что он и так понимает, что с ней, и продолжала сладко плакать. А потом схватила его руку и начала целовать ее.

Он улыбнулся и поцеловал ее мокрые сияющие глаза.

Вскоре он уснул, тесно прижимая ее к себе и чутко вздрагивая во сне от ее малейшего движения. Ей было неудобно так лежать, потому что она отвыкла засыпать рядом с мужчиной, рука у нее затекла, но она боялась пошевельнуться и тем самым вспугнуть совершившееся чудо. Он беззвучно дышал, и жилка у него на шее пульсировала тихо и мягко, но она уже знала, каким неистовым может быть это красивое мужское тело. И ее тело тоже было красивым, она всегда знала, что у нее красивое тело. Даже когда бывший муж говорил, что у нее слишком короткие ноги. Но она-то понимала, что он говорит это нарочно — для того, чтобы отомстить ей за свое мужское бессилие. И еще он говорил, что она не в его вкусе и ему нравятся рыжие и длинноногие. Она почувствовала прилив ненависти и уже было приоткрыла рот, чтобы поинтересоваться, когда же он наконец соберется с силами — со всеми своими могучими мужскими силами — и вобьет в стенку гвоздь, чтобы повесить на него драгоценнейший подарок, который преподнесла им на свадьбу его любящая мама. Ведь до какой степени надо любить своего сыночка, чтобы подарить ему на свадьбу этот удивительный эстамп, ценой в целых три рубля! Она даже начала произносить эту фразу, но вовремя спохватилась, вспомнив, что в ответ он непременно пройдется в адрес ее папы, который настолько переполнен любовью к своей дочери, что звонит ей на редкость часто — раз в полтора месяца. Нет-нет, она теперь не такая глупая, как была в первые месяцы брака, она уже больше не даст мужу возможности выманить ее наружу, из укромных глубин ее «я», и привязать, как козу к колышку, к какой-нибудь его идиотской фразе. Тем более теперь, через пятнадцать лет после развода.

Спящий тихо дышал и во сне нежно и властно прижимал к себе ее тело, ее красивое тело. Ее очень красивое тело. А она ела клубнику, посыпанную сахаром и истекающую густым соком. У клубники был вкус счастья и свободы, потому что экзамены за восьмой класс были сданы почти на все пятерки и через три дня они с мамой уже будут в Евпатории. И она снова будет лежать на жаркодышащей бронзе песка, и тело ее, отделенное от мира только новеньким красным купальником, так удачно купленным в универмаге «Москва», будет вбирать в себя раскаленные токи этой древней смуглой природы Крыма и само станет цвета старинной бронзы. А потом она войдет в зеленое море и будет долго плыть, вспугивая стайки горбоносых морских коньков. И, доплыв до красного буйка, перевернется на спину и перестанет понимать, где море, где небо, где она сама. И тогда отец вошел в комнату и, брезгливо взглянув на ее голые коленки подростка, торчащие из-под мини-халата, спросил, почему она опять развесила свои трусы и лифчик в ванной комнате на всеобщее обозрение. Их что, больше сушить негде? И она тут же почувствовала, какое у нее гадкое тело. Спящий вздрогнул и приоткрыл глаза. Но она собрала всю свою волю и так взглянула на отца, что тот, пробормотав нечто невнятное, поспешно растаял в воздухе. «Спи, — сказала она спящему, — спи», — и, осторожно переложив его голову к себе на плечо, начала тихо покачиваться. Спящий доверчиво прижался к ней и, причмокнув по-детски губами, заснул еще крепче. Ее вдруг охватило желание взглянуть на свои ноги. Но она сдержалась и еще раз прошептала: «Спи». Но самой ей уснуть не удалось, потому что в комнату вошла мать, взяла ее за руку и повела на кухню. Там, плотно прикрыв за собой дверь, мать нервно поправила белый бант у нее в косе и, испуганно озираясь, громким шепотом спросила, не ощущает ли она уже болей внизу живота. Нет, не ощущает, удивилась она. Скоро будет ощущать, сказала мать. Сильные боли. Очень сильные. Причем каждый месяц. Так нужно, сказала мать. И тогда она набралась храбрости и спросила, откуда берутся дети. «Тс-с! — сказала мать. — Папа услышит». А потом пошла пятнами и скороговоркой объяснила, что у женщины там есть... м-м-м... ну, в общем... и мужчина должен ее прорвать. И это очень больно. И вообще самое ужасное в жизни женщины — это воспоминание о первой брачной ночи. Она усмехнулась словам матери и подумала, что не только о первой, но и о второй и о двадцать пятой ночи воспоминание было не шибко приятным. Она затрясла головой. Сильнее. Еще сильнее. Чтобы вытряхнуть из нее то, что уже начало медленно расползаться внутри ее тела, грозя снова изуродовать его. Нет, она не позволит. Она больше не позволит им: ни отцу, ни бывшему мужу, ни матери — вновь парализовать способность этого тела быть бронзовым, длинноногим и счастливым!

Тело спящего обнимало ее и источало смуглый, терпко пахнущий зной. Она напрягла ноздри и начала пить этот зной. Пила его до тех пор, пока не наполнилась им до такой степени, что во всем ее существе больше не осталось пустот, в которые могло бы проникнуть прошлое. Ни малейшей лазейки. И только тогда она позволила себе заснуть. Она спала, доверчиво запрокинув в темноту свое лицо, надежно хранимая этим смуглым мужским запахом, мягко обволакивавшим ее, — запахом любви, счастья и устойчивости. И там, в ее сне, спящий снова приблизился к ней и предложил билет. Он лукаво улыбался, совсем как несколько часов тому назад, и говорил, что вот какая досада, его друг заболел. И потому он может уступить один билет. Просто ему будет жаль, если такие симпатичные девушки не попадут в кино. Он их, мол, приметил, когда они еще в очереди стояли, и сразу понял, что им ничего не достанется. А он еще вчера купил. Для себя и для друга. А тот возьми и заболей. Так что, если они хотят... Но увы, только один билет. Пусть девушки сами решают, которая из них пойдет. И поскольку там, во сне, она уже знала, что будет дальше, что это не простой билет, то она повела себя иначе, чем наяву: не стала мяться перед незнакомым человеком и отказываться в пользу подруги, хорошо помня, что та в конце концов уговорит ее. Нет, она не стала отказываться, она просто протянула руку и вытянула счастливый билет. И тогда чашка с чаем задрожала у нее в руке и начала медленно падать на пол. А он смеялся и говорил, что посуда бьется к счастью и что у нее красивые руки. А потом она увидела, что и тело у нее красивое. Оно лежало на белой простыне и было уже обнаженным и смуглым. А она была и этим телом, распростертым и вздрагивающим под его поцелуями, и одновременно находилась в другом углу комнаты, перед трюмо, и в зеркало наблюдала за тем, что происходит у нее за спиной. Но поскольку чашка все еще продолжала медленно падать у нее из рук, то она никак не могла разглядеть в зеркале лиц тех двоих существ, одним из которых была она сама. И она вся напрягалась, чтобы разглядеть их, и напряжение это было мучительным, сладостным и возрастающим. А потом оно стало нестерпимым, и она поняла, что сейчас наконец-то испытает то, чего еще никогда в жизни ей не удавалось испытать ни с мужем, ни с другими мужчинами. И тут она испугалась. Испугалась мужа. Вернее, того, что она вдруг может сейчас вспомнить его жалкое и пристыженное лицо. И тогда опять ничего не получится. Она стиснула зубы и застонала. Громко. Еще громче. Слезы катились у нее по лицу — и сквозь слезы она подталкивала взглядом слишком медленно падающую чашку. Чашка стремительно полетела вниз, ударилась об пол и, освободившись от своей переполненности, разлетелась в разные стороны сверкающими острыми осколками...

...Она лежала, освобожденная, опустошенная, счастливая, и плакала, уткнувшись лицом ему в плечо и не отвечая на его ласковое «что с тобой», потому что по его голосу слышала, что он и так понимает, что с ней.

А потом было утро, и утро было воскресное, и они пили в солнечной кухне чай. И он смеялся и рассказывал ей о том, как ловко на предыдущей сессии облапошил своего университетского преподавателя. Просто-напросто, уверенно глядя тому в глаза, стал отвечать на вопрос, которого вовсе не было в билете, но который — единственный из всех вопросов — хорошо знал. И отвечал так увлеченно, что преподаватель не заметил обмана. Потом он сказал, что она прекрасно выглядит для своих тридцати пяти и как хорошо, что у нее отдельная квартира. А потом собрался уходить и, нежно поцеловав ее, сказал, что с нее причитается пятьдесят рублей. Она засмеялась удачной шутке. Но он продолжал настаивать. Она засмеялась еще громче и смеялась до тех пор, пока не поняла, что это не шутка. И тогда она сказала ему, что он подлец. Он улыбнулся. Она задохнулась. Он улыбнулся еще шире. Она достала из серванта пятьдесят рублей и дала ему. Он ласково поблагодарил и, нацарапав на клочке бумаги несколько цифр, сказал, что когда она захочет еще раз его видеть, то может позвонить по этому телефону. Она ответила, что ненавидит его.

В течение суток она выла, сидя перед зеркалом и расцарапывая себе лицо. Потом еще неделю не могла ни с кем разговаривать. Через два месяца она позвонила ему.

КВАРТИРА

(Рассказ)

...И будто бы я стою в прихожей нашей прежней квартиры на Ленинском проспекте и мне говорят, что пришла моя подруга. И я хочу повернуться, посмотреть, какая подруга. Но в этот момент она прыгает мне на спину и усаживается на меня верхом. И я бегу к зеркалу и трясу перед ним плечом, чтобы стряхнуть ее и увидеть в зеркале ее лицо. Наконец сзади что-то негромко щелкает — и голова ее, стремительно очертив четверть круга, застывает на уровне моего правого локтя. И я вижу в зеркале, что у нее мое лицо. Только ярко-сиреневое, как лак для ногтей, и с густо накрашенными алыми губами. И она тихо смеется, соскакивает с меня и бросается целовать меня в губы. И я кричу каким-то тонким голосом и наотмашь бью ее по лицу...

...Я лежу в полумраке с широко раскрытыми глазами. Сердце колотится у меня в горле. Часы на столике показывают восемь — и я не могу понять: вечер сейчас или утро. Я понимаю лишь одно — квартира опять перехитрила меня.

А ведь я была готова полюбить ее. С самого начала, как только сюда въехала. Она была совсем голая, с неприглядными серыми обоями и коричневатыми разводами на потолке. И потому я сделала над собой усилие и, временно преодолев свой застарелый ужас перед всяческими службами быта, навестила некое бюро. Через два месяца оттуда пришли трое в сером — и еще через месяц она ожила, мягко засветилась желтовато-кремовыми обоями, засверкала свежевыкрашенными подоконниками... А потом и мебель в ней появилась: тахту, журнальный столик и старый телевизор мне отдали приятели, а гардероб, «стенку», кухонный стол с табуретками и холодильник я купила сама. В общем-то нам с ней ничего больше и не нужно было. Тем более, что у нас было только две стены, к которым эту мебель можно было приткнуть. А на месте двух других зияли огромные окна, источавшие прозрачный серый холод. Но я ухитрилась так расставить мебель, что в квартире все-таки в целом преобладал желтый цвет.

Когда появились первые симптомы, я их просто-напросто не осознала. Сперва разбились все мои китайские чашки, не сразу, конечно. Если бы сразу, то я, наверное, начала бы уже о чем-то догадываться. Но они разбивались так естественно, во время мытья посуды, которая всегда скапливалась у меня за несколько дней в мойке, что я не придавала этому особого значения. Потом появилась пыль. А потом Гера. Впрочем, затрудняюсь сказать, кто из них появился раньше. Все-таки, наверное, пыль. Да, точно, пыль.

Я готовилась отпраздновать новоселье и заодно свое двадцатитрехлетие. И когда перетаскивала кухонный стол в комнату, то каким-то образом ухитрилась споткнуться об его ножку и упала. И тогда я увидела пыль. Она лежала под тахтой и имела вид трех пушистых комочков, которые слабо шевелились. А я лежала на животе и пыталась вспомнить, когда же я это уже видела. И наконец вспомнила.

Мне пятнадцать лет. Я сижу в плетеном кресле в аккуратном садике нашей пярнуской хозяйки Лии. Надо мной — ослепительно свинцовое небо Прибалтики, с которого в кои веки льется солнце. А в нескольких метрах от меня в свежей, еще чуть влажной от росы траве дрожит маленький серый комок. Это мышка, настоящая серая мышка с острой мордочкой и длинным розовым хвостом. Я делаю к ней шаг, потом другой. Но мышка почему-то не убегает, а только крупно и часто дрожит. Короткая шерстка ее стоит дыбом, и из-под нее медленно — одна за другой — выкатываются яркие красные бусинки. И внутри меня тоже что-то начинает неприятно дрожать.

— Тимси! — раздается у меня за спиной удивленно-радостный голос Лии. — Тимси, мальчик мой, совсем уже взрослый стал.

Я верчу головой, но Тимси нигде не вижу.

— Тимси, Тимси, — матерински-нежно зовет Лия, — иди, я тебе молочка налью, кис-кис-кис! Видишь, Соня, — ласково улыбается она мне, — он уже совсем мужчиной стал, он уже умеет...

— Убивать! — брякаю я.

— А ты бы что хотела?! — Тонкие брови Лии оскорбленно ползут вверх. — Чтобы весь дом кишел мышами?

Квартиру я, конечно же, тщательно подмела. А на следующий день появился Гера. Странно, но не помню, кто именно из приятелей привел его ко мне. Гере было сорок. Массивная горбоносая и зеленоглазая голова его была плотно пригнана к короткому телу. И он сразу же сделал резкую попытку полностью овладеть моим вниманием.

— Послушайте, Сонечка, — сказал он, как-то странно — боком — входя на кухню, где я разливала чай. — Да присядьте вы на минутку. Вот так. Давайте же толком познакомимся.

И он начинает надвигаться на меня верхом на табуретке, которую уже успел оседлать.

— Я, между прочим, работаю ночным сторожем. — Он пристально смотрит на меня.