Хозяин травы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Тогда она начинала плакать, и он смягчался. Он говорил ей, что все еще можно уладить, не надо так плакать, он знает выход. Ей нужно умереть. И всем будет хорошо: и ей, и дочери, и покойному мужу.

— Ну что вам стоит? — ласково уговаривал он. — Вы же всех этим освободите.

IX. Дочь все реже и реже позволяла ей целовать себя в шейку и в губки. И жалобы на нее покойному мужу уже не помогали — мертвый перестал вмешиваться в их дела. Да и вообще, теперь он приходил не часто и не надолго. А Тот человек приходил почти каждый день, делал невинное лицо и вежливо, подробно — слишком подробно — расспрашивал ее о здоровье.

ФАРАОН

(Рассказ)

I. Две крохотные женщины, с телами цвета солнца, прикрытыми только узенькой нарядной повязкой на бедрах, неподвижно вершили свой нежно-угловатый танец. Эта трепетная неподвижность мучительно радовала его. Но все же он попросил крохотных женщин действовать немножко поэнергичнее. Если они хотят успеть завершить танец. Потому что с минуты на минуту может вернуться начальник. Но вместо начальника пришла жена, насильно разжала ему ложкой зубы и влила в него горечь. Он знал, что она делает это нарочно — из ревности к солнечным женщинам, но протестовать побоялся, потому что тогда она стала бы говорить, что ему необходимо хорошенько пропотеть, и тем самым окончательно спугнула бы танцовщиц. Вряд ли им могли нравиться потные мужчины. Горечь медленно разливалась по телу. Но он терпел. Он терпел долго, потому что жена нарочно не уходила и изыскивала для этого различные предлоги: подчеркнуто медленно переставляла лекарства на табуретке, подтыкала ему одеяло, долго ощупывала лоб... И все-таки он ее перетерпел, и ей пришлось уйти. Он захихикал и подмигнул маленьким женщинам. Теперь-то они видят, кто хозяин в доме! Только настоящий мужчина умеет себя правильно поставить. А какой он любовник! Они даже и представить себе не могут, какой он любовник. Но для того чтобы и это оценить, нужна настоящая женщина. Он им по секрету признается, что его жена ничего в этом не понимает. Иначе разве она уклонялась бы от... Господи, какой грубый язык! От... А как это называется у них, в Древнем Египте? Ну, он их очень просит, пусть скажут. Ему просто необходимо знать, как это называется у них, в Древнем Египте. А, он понимает, чуть попозже. Но они ведь скажут ему, скажут? Конечно, конечно, зачем торопиться — у них в запасе уйма времени: жена еще долго будет мыть посуду. Она вечером всегда долго моет посуду. А потом говорит, что устала и хочет спать. Да он в общем-то на нее давно уже и не обижается. Эпоха такая — все женщины хотят спать. Он-то сам ведь здесь случайно. По недоразумению. А вообще-то он должен был родиться в Древнем Египте. Ну, ничего страшного, у них еще в запасе уйма времени, он потерпит. Настоящие мужчины умеют терпеть. Кстати, он у них уже давно хотел спросить, чем они рисуют себе такие длинные глаза? Тоже попозже? Хорошо, он не настаивает. Ну вот! Он же говорил им, чтобы они поторопились! Он же предупреждал их! Начальник вплотную подошел к его постели и голосом едким, как стручок зеленого перца, вежливо поинтересовался: чему его учили в школе? Он опять все в своем переводе напутал. Он что, не знает, что нет такого выражения «толстые кишки», а есть — «толстый кишечник»? И вот тут ляп, и вот тут. Да, конечно, дирекция понимает, что он натура поэтическая и работает у них временно. До первой публикации его бессмертных стихов. А там он от них уволится. Но поскольку публикация, по всей видимости, откладывается на неопределенный срок, то ему все-таки следовало бы время от времени заглядывать в медицинский словарь. А потом начальник ушел на кухню и начал там громко греметь посудой.

II. И та девочка говорит, что ему слабо лизнуть на морозе железо. А он говорит, что ей самой слабо. Тогда она высовывает длинный розовый язык и начинает лизать железную решетку, загораживающую вход в подвал. Он не хочет выглядеть маменькиным сынком и начинает лизать решетку рядом с ней. И вдруг соприкасается кончиком языка с ее холодным острым языком. Она отпрыгивает в сторону и визжит, что он хотел затащить ее в подвал. Он пугается и спрашивает зачем. «Сам знаешь зачем», — ухмыляется она и, увидев, что из подъезда выходит ее старший пятнадцатилетний брат, начинает очень громко плакать. Брат подходит к нему, берет его за ухо и обещает сейчас же отвести его к завучу, чтобы его исключили из школы. И он начинает всячески унижаться перед ее братом. Тогда брат говорит, что ладно, так и быть, он не отведет его к завучу, а лучше расскажет все его жене и та отнимет у него книжку про Древний Египет, а может быть, даже вообще выключит его. Ведь все в школе знают, что жена время от времени его выключает.

III. И он спорит с Валерой и доказывает ему, что никакое это не бегство от действительности. Напротив, это бегство в действительность. «Как ты не понимаешь, — горячится он, — мы живем призрачной жизнью. А они, посмотри, какая мощь, какая полнокровная жизнь!» И тычет пальцем в альбом, в скульптуру фараона. Но Валера говорит, что не видит ничего полнокровного в том, чтобы рифмовать «розы» и «слезы». И он испуганно холодеет и спрашивает, уж не считает ли Валера его графоманом. Валера неуверенно отвечает, что не считает, но все же «розы» и «слезы» — плохая рифма. Банальная. Это он ему говорит как друг. Потому что главное в дружбе — это честность. Тогда он начинает объяснять Валере — тоже как друг, — насколько яркой и страстной была жизнь в Древнем Египте. Не то что у нас. Но Валера говорит ему, что он просто пытается согреть своей энергией ров с мертвецами — в надежде, что гальванизирует их и они будут любить его так, как ему хочется. Но рифма «розы-слезы» от этого лучше не станет. Они оба горячатся и кричат так громко, что жена приходит с кухни и выключает его.

IV. Он рвет тюльпаны, огромные красные тюльпаны. Нет, не красные, а пунцовые, потому что «пунцовые тюльпаны» звучит лучше, чем «красные». Музыкальнее. В сквере светло, но он знает, что это ночь и потому можно сколько угодно рвать с клумбы тюльпаны.

V. Жена снова разжала ему ложкой зубы и влила в него горечь. И он начал подбирать рифму к слову «горечь», потому что ни у кого еще нет такой рифмы, и если он ее найдет, то Валера больше не посмеет сказать ему, что он боится действительности. Но жена так громко моет посуду, что все время вспугивает рифму. И делает это нарочно — из ревности к маленьким женщинам с телами цвета солнца. Кстати, они ему так и не сказали, как это называется у них, в Древнем Египте? Но крохотные женщины неподвижно вершат свой нежно-угловатый танец и не отвечают ему. Наверное, мужчины эпохи Нового царства — видите, он хорошо помнит, что они из эпохи Нового царства, — давно уже подобрали бы рифму к слову «горечь» и сумели разговорить неразговорчивых плясуний. А на месте Валеры он вообще лучше бы помолчал, тот не то что «розы-слезы», но и «задницу» с «яичницей» срифмовать не может. Ну вот, слава богу, он их рассмешил. Они улыбаются ему, и улыбки у них такие же длинные, как глаза. И ему хочется потрогать хотя бы одну улыбку. Он протягивает руку, но та девочка быстро высовывает свой длинный розовый язык и визжит, что он хотел затащить ее в подвал. И тогда из подъезда выходит начальник, берет его за ухо и спрашивает, почему он опять написал «толстые кишки» вместо «толстого кишечника», он что, не знает, что к слову «кишечник» еще никто не подобрал рифмы?

VI. А что касается жены, так он сам не хочет с ней спать. Тоже мне удовольствие — это нельзя, то нельзя! Он ей еще покажет, кто хозяин в доме. А Валера уж лучше помолчал бы. У него и такой жены нет. Ах да, это не Валера, а та женщина так обидно смотрела на его жену и все советовала ей сменить стиль одежды. Да, да, он теперь понял, все дело в одежде. Если бы она одевалась по-другому, то разве она стала бы уклоняться от... от... Он произносит грубое слово. И ему становится легче. Надо было и вправду затащить ее в подвал. Или нет, лучше не ее, а жену. И пусть там моет свою посуду. А та женщина сказала, что он похож на фараона. Такой же волевой подбородок. Он сцепляет зубы и выпячивает подбородок. Но жена разжимает ему зубы ложкой и вливает в него горечь.

VII. В комнате светло, но он знает, что это ночь и потому можно сколько угодно рвать с клумбы тюльпаны. Он срывает один тюльпан, раздвигает его упругие лепестки и находит внутри их сосульку. И он смеется и говорит той девочке, что ей слабо найти такую сосульку. И тогда она завизжала, и фараон тяжело сошел со своего трона и отнял у него сосульку. Он смотрел на сосульку, жалко тающую в руке фараона, и плакал. А фараон смеялся и говорил, что он рева-корова и таким не место в Новом царстве. А потом сосулька окончательно растаяла.

VIII. Когда его хоронили, жена очень плакала.

ОЗЕРО

(Рассказ)

И когда он почти уже доплыл до середины озера, они настигли его. Упругая вода под ним вдруг обмякла — и маленькая женщина, просунув свою узкую, изящную голову в полуоткрытую дверь, быстро облизнула острым язычком свой ярко накрашенный рот и спросила его: «А это не очень больно?» — «Что — это?» — удивился он. Но она уже молчала, и удлиненные глаза ее становились все более и более круглыми. Он вздохнул и вяло поплыл обратно. Дряблая вода быстро впитывала в себя остатки той радости, которая переполняла его весь вчерашний день и сегодняшнее утро. ...А потом она лежала, натянув одеяло до самого подбородка, и смотрела на него глазами несправедливо обиженного ребенка. «Что?» — испугался он. «Ты! — всхлипнула она. — Ты! Ты сказал, что это будет не больно». Но ведь он не говорил ей этого. Остроносая стайка красных рыбок промчалась под ним и скрылась в синих водорослях. Он обрадовался рыбкам, вернее, обрадовался возможности обрадоваться и начал усиленно думать о них. Какие они красивые, думал он, как редко мы соприкасаемся с красотой. Он расстроился, перевернулся на спину и стал смотреть в небо. Небо синее, думал он. Очень синее, думал он. Как в детстве на даче. Белый гамак, думал он. Качается, и качается, и качается. Дело, кажется, пошло на лад, и он почти уже представил себя лежащим в гамаке и просящим маму дать ему еще одну грушу. И если бы он успел надкусить ее, то они оба отстали бы от него. Но он не успел, потому что рыбки все же были цвета ее помады. Сергей Иванович говорил ей, что не стоит так ярко красить губы. Она и так слишком яркая. Сергей Иванович ее хочет. Так, по крайней мере, говорит она. Наверное, знает, что говорит. И еще говорит, что Сергей Иванович — гений. Ну, допустим, гений. Разве из этого следует, что тот имеет право мешать ему качаться в гамаке? Белый гамак. Очень белый гамак. Настолько белый, что пошли вы все к чертовой матери! И ты со своей гениальностью, и ты со своей девственностью! Морковку! Он, видите ли, по утрам ест морковку! Вегетарианец, твою мать! Да нет, я не спорю, он действительно очень талантливый художник. Но морковка — это смешно. Есть по утрам морковку и на полном серьезе считать себя из-за этого нравственным человеком. Ха-ха-ха! А, черт, совсем забыл о зубе. Конечно, отсутствие зуба никого не красит. У нее зубы красивые. И помада ей идет. И она любит смотреть на себя в зеркало. И я для нее не более чем зеркало. «Вселенная — это система зеркал, — сказал Сергей Иванович, — они установлены под разными углами друг к другу и, взаимоотражаясь, порождают изображения. И эти изображения и есть мы все: деревья, камни, люди...» Сергей Иванович похож на корягу, узловатую, лысую корягу. Но такую корягу, которая способна еще зазеленеть. Да нет, чушь собачья, конечно же, она с ним не спит. Все-таки двадцать пять лет разницы. Белый гамак. Синее небо. Желтая груша. Мама, прогони осу! Да не махай ты руками, она не укусит. Нет, укусит. Я знаю, что укусит. Еще как укусит! Ему стало холодно. «Мне холодно, — сказал он, — мне холодно». — «Ну, если тебе так холодно, — сказал он, — то плыви к берегу». — «Не хочу, — сказал он, — сам плыви». Зеркало. Он для нее не более чем зеркало. А зеркала должны быть холодными. И серебристыми. Никаких других цветов. Ведь если бы зеркало было разноцветным, то оно искажало бы цвета того, кто в него смотрит. Не будь он сам таким одноцветным, ее губы не казались бы ему такими пунцовыми. Они были бы зелеными. Или даже фиолетовыми. Он обрадовался возможности избавиться от нее: женщина с фиолетовыми губами — какое отвратительное зрелище! А теперь пусть она поцелует его своими фиолетовыми губами, пусть подойдет поближе и поцелует. Он нетерпеливо прикрыл глаза и замер в ожидании поцелуя, который наконец-то сделает его свободным. Ну, давай же, ну! Что же ты медлишь? А, она думает, что это игра. Эротическая игра. Пусть думает что хочет, но только пусть поцелует его. И тогда с ней будет покончено. Она улыбнулась, медленно пошла к нему навстречу и, вскинув руки, продела их ему под мышки. «Поцелуй меня», — прошептала она. Он оторопел. Это было против правил, так они не договаривались. Впрочем, может, это и лучше. Он сам поцелует ее. И наконец-то сможет спокойно насладиться своим отпуском, уединенным озером и крохотным пляжем, куда посторонним вход воспрещен. Да, воспрещен! Там даже табличка висит, что воспрещен! Она что, не понимает, что здесь заповедник? А ему можно, это ведь не ее, а его товарищ здесь начальник. Впрочем, она никогда не понимала, что такое заповедник, и вечно лезла ему в душу. Причем ухитрилась так далеко залезть, что теперь ее почти невозможно оттуда выковырять. Ну, ничего, сейчас он ее поцелует — и с ней будет покончено. И с Сергеем Ивановичем тоже. Кто вы по профессии, молодой человек? Ах, физик. Прекрасная профессия, прекрасная! И главное, полезная. Обществу нужны физики, много физиков. Тоталитарные режимы должны опираться на науку. Поздравляю вас, деточка, вы сделали прекрасный выбор. Такая утонченная художественная натура, как вы, нуждается в солидной опоре, именно в таком чудесном молодом физике. А то вокруг вас все больше художники, музыканты! Эфемерный народ. Рад, очень рад за вас.

Синее небо, очень синее небо. Ах нет, фиолетовые губы. Вполне в духе картин Сергея Ивановича. «Да, молодой человек, красота — категория не утилитарная». Не утилитарная... Еще как утилитарная. Красота — это крючок, на который его поймали. Но в заповеднике рыбная ловля воспрещена. И если они этого не понимают, то он сейчас ее поцелует и покончит с ними обоими. Он вскинул руки к небу, обнял маленькую женщину и притянул ее к себе. И тогда из зеркальных глубин его существа всплыло отражение этой женщины и его губами стало страстно целовать саму себя. И поскольку губы его перестали принадлежать ему, то он не смог выговорить того, что почувствовал: «Холодно. Очень холодно».

ДАВАЙ КОПАТЬ ЯМКУ

(Рассказ)

...И они с Варей идут по какому-то белому одноэтажному городу, густо заросшему зелеными деревьями. И она спрашивает Варю: «А это столица?» — «Столица», — отвечает Варя. «А столица чего?» — «Нам направо», — отвечает Варя. И тут начинает вечереть, и все становится голубым. Кроме белых домиков. «Адрес напутали», — говорит Варя и больно толкает ее. И она видит, что сидит в центре какой-то конструкции из металлических досок. И конструкция эта одновременно и качели и карусель. И она смеется и кокетливо говорит тому, кто сидит на другом конце одной из железных досок: «А вы не боитесь так сильно раскачиваться?» И тут ей становится страшно. И она начинает громко петь, чтобы перебить страх. Но доска, на которой она сидит, слишком узкая. Настолько узкая, что она вдруг вспоминает, что беременна. И тогда она начинает бояться родов. Потому что свекровь говорила, что роды — это очень больно. И она зажмуривает от страха глаза, потом открывает их и начинает подниматься по лестнице на четвертый этаж. Но на площадке третьего этажа стоит муж и говорит, что ударит ее. И он почему-то трезвый. Она хватает ребенка на руки и бежит вниз. Но пеленки, в которые завернут ребенок, все время разматываются и путаются у нее в ногах. И она боится, что если муж догонит ее и ударит, то она упадет прямо на ребенка. Но тут свекровь говорит ей, что она зря боялась родов, потому что теперь-то ей должно быть ясно, что все обошлось благополучно и вот какой здоровенький у них мальчик.

...Она стоит на дачной платформе и ждет поезда. А поезд почему-то опаздывает. И тогда отец берет ее за руку и говорит, что он купит ей мороженое только в том случае, если она снова выйдет замуж за своего мужа, потому что мороженое едят только хорошие девочки, которые слушаются своих родителей. Более того, говорит отец и начинает медленно раскачивать перед ее лицом указательный палец, если она снова выйдет замуж за своего мужа, то они с мамой прямо в следующее воскресенье сводят ее в зоопарк. Посмотреть на пингвинов. И бублики ей там купят. С маком. Но она плачет и говорит, что больше не хочет замуж. А хочет на ручки. Потому что очень-очень устала. А если он не возьмет ее на ручки, то она ляжет на скамейку и умрет. Но отец говорит, что если она сейчас же не перестанет хныкать, то он позвонит от дежурного по станции Бармалею и пусть тот забирает ее, потому что им такие непослушные девочки не нужны.

...Она в прихожей своей бирюлевской квартиры моет шваброй холодильник. Но конец швабры с горячей тряпкой с трудом протискивается в радиатор, потому что внутри его слишком толстый слой льда. И она упирается грудью в конец палки и давит на него. Лед начинает громко хрустеть, плавится от напора горячей тряпки — и швабра медленно входит в радиатор. И тогда она вдруг чувствует острое возбуждение — и в дверь тотчас же начинает звонить любовник. Но она боится, что любовник увидит ее в старом халате, и притворяется, что ее здесь нет. Но тут возбуждение ее становится настолько нестерпимым, что любовник догадывается о том, что она дома, и продолжает давить на звонок. Тогда она мокрыми пальцами быстро расстегивает халат и правой рукой тянет за левый рукав. Но халат прилипает к ее вспотевшему телу и никак не отдирается. Любовник перестает давить на звонок с силой и начинает нажимать на него мягко и прерывисто. Она пробует соскрести с себя халат ногтями. Но липкая ткань отскребается плохо, и ей удается лишь процарапать в халате несколько больших дыр. Тогда она садится на пол, рядом с холодильником, из которого валит горячий пар, и плачет, с наслаждением размазывая по лицу слезы.

...И она в их старой квартире на Красноармейской. И Варя в желтом байковом халате сидит перед трюмо и расчесывает свои длинные густые черные волосы. «Варя, а ты уже молодая стала?» — спрашивает она. «Молодая», — отвечает Варя и улыбается ей из зеркала красивыми зубами. «А я что, так и не выросла?» — спрашивает она. «А зачем тебе вырастать? — отвечает Варя и снова ярко сверкает ей из зеркала зубами. — Это совсем не нужно». — «А что, что нужно?» — «Ты сама знаешь, что нужно», — отвечает Варя, и голос ее становится ледяным. «Честное слово, не знаю, скажи, ты ведь старшая». Но Варя уже молчит и большим костяным гребнем чешет, чешет, чешет свои длинные седые волосы.

...Дверь открывается, и входит любовник. Она стремительно встает со стула, стул начинает раскачиваться, и она долго-долго бежит навстречу к любовнику. Наконец стул с бесшумным грохотом падает, и она с плачем облегчения повисает на шее у любовника. «Что ты? Ну что с тобой?» — ласково спрашивает любовник. «Я люблю тебя, я так люблю тебя!» — рыдает она. И вдруг осознает что не понимает, кто он: Андрей или Станислав? «Наверное, Андрей, — думает она, — потому что Станислав уже умер». Но тут Варя говорит ей, что это все же скорее всего Станислав, потому что Андрей давно бросил ее. Но она отвечает Варе, что ей уже неважно, кто он, и продолжает с плачем целовать его руки. И вдруг с ужасом понимает, что это не Андрей и не Станислав, а ее бывший муж...

...И Они уже хотят схватить ее. Но она видит, что крышка люка чуть сдвинута, и, быстро присев, начинает протискиваться в узкую щель между асфальтом и крышкой. Щель эластично раздвигается и вбирает ее в себя. В подвале тихо и холодно. «Не хочу», — громким шепотом говорит она, потому что понимает, что именно сейчас увидит. И тотчас же видит: на цементном полу лежит вмерзший в лед матрас, а на нем в голубом девичьем халатике, неловко поджав под себя левую ногу, лежит бабушка. «Не хочу», — снова говорит она и, сдернув с ноги туфельку, подаренную ей отцом на двадцатидвухлетие, начинает колотить острым каблучком-шпилькой в крышку люка. Крышка отодвигается, и Они свешивают в люк свои лица. «Вызывали?» — спрашивают Они. «Укол, — кричит она, — сделайте же ей укол!» — «Шприцев не завезли», — отвечают Они и начинают спускаться в люк...

...Она ведет ребенка в детский сад. На ребенке черная каракулевая шубка, и в руке у него — красная лопаточка. «Мама, давай копать ямку», — говорит ребенок. «Но мы же в садик опоздаем», — отвечает она. «Как же мы опоздаем, если у меня нет папы», — удивляется ребенок и начинает копать в снегу яму. «Прекрати, сейчас же прекрати, — кричит она, — я на работу опоздаю». Но ребенок смеется и продолжает копать яму.

Тогда она вырывает у него лопатку и больно шлепает ею ребенка. Ребенок становится печальным и взрослым, поворачивается к ней спиной и в синей куртке уходит от нее прочь. Она садится на снег, рядом с ямой, из которой валит горячий пар, и плачет.

...И она в мастерской у Андрея. И ей так хорошо, как никогда. «А ты меня любишь, что ли?» — спрашивает Андрей и ласково усмехается. И он почему-то трезвый. «Очень», — отвечает она. «Ну ты даешь. А я тут картиночку намарякал. Показать?» — «Конечно, покажи». Андрей ставит перед ней холст, густо покрытый белой краской. «Богоявление», — говорит он. «Где?» — спрашивает она. «Что «где»?» — «Где Богоявление? Тут же ничего нет». — «Интересно получается, — насмешливо кривится он, — значит, Бога нет, а ты есть. Это ты здорово придумала. А может, наоборот, это тебя нет?» И закрывает холст большой серой тряпкой. «Завистники, — бормочет он. — Потому что я был одареннее их всех. С самого детства. Думаешь, если у меня сегодня в койке не очень-то получилось, так я вообще бездарен?! Они же ничего не понимают в тайне цвета! Колористы хреновы! Да ты не бойся, я вот сейчас еще приму рюмочку, и все у нас тип-топ получится. Они же прасущности мира не понимают. Мазилы. Трахаться не умеют. Совсем». И тогда у нее вдруг делается выкидыш, и медсестра в белом халате тычет ей в вену шприц. Шприц лопается у нее в вене — и медсестра радостно констатирует: «Хорошо мы тебя выскоблили. Чистенько». — «Нет, — отвечает она, — там ножки остались». — «Тогда, может, будем сохранять плод? — спрашивает медсестра. — Больница у нас хорошая». — «Нет, — отвечает она, — вы же ничего не понимаете в прасущности мира», — и бежит по больничной лестнице вниз. Но на площадке третьего этажа стоит бывший муж и говорит, что ударит ее. Она решает отвлечь мужа и спрашивает его, в чем заключается тайна цвета. Муж обижается и отвечает, что получку он всегда приносил домой полностью. И тогда она вдруг понимает, что снова беременна.

...Станислав говорит ей: «А теперь проверим вашу печень» — и укладывает ее на диван с красным пледом. Плед начинает кусать ее. «Удобно лежите?» — спрашивает Станислав и, не дожидаясь ответа, с силой давит ей на печень. Она кричит. «С вас 25 рублей за визит», — говорит Станислав и начинает заниматься с ней любовью. Она пытается объяснить ему, что он все перепутал и что любовью они занялись не в тот раз, а во время ее третьего визита к нему. И что частный визит к врачу тогда стоил не двадцать пять рублей, а десять. Но он не слушает и продолжает заниматься с ней любовью. А потом говорит, что хотя печень у нее действительно немножко увеличена, но это не страшно. И лечить надо не столько печень, сколько нервы. Надо попить бром, и все будет в порядке. И продолжает заниматься с ней любовью.

...Она с красным сачком в руках бежит по огромному зеленому лугу за белой бабочкой и никак не может поймать ее. Тогда она отбрасывает сачок в сторону, становится на четвереньки, напрягает лицо, выталкивая из него вперед челюсти и нос, и, жадно принюхиваясь, мчится с мягким топотом по красному кафельному коридору, пытаясь поймать бабочку зубами. Дверь открывается. В санитарной комнате тихо. Бабушка сидит на полу на полосатом матрасе, вмерзшем в серые наросты льда, и ест из алюминиевой миски манную кашу. «Бабуля, ну кто тебе разрешил самой есть? — говорит она. — Доктор же сказал, чтобы тебя кормили с ложечки. Ну что же ты такая непослушная!» И отбирает у старушки миску. Бабушкино лицо съеживается, становится размером с кулачок, и тонким плаксивым голосом старушка выкрикивает: «Но я кушать хочу!» — «Тебе нельзя много кушать. Ты что хочешь, чтобы вся операция насмарку пошла?!» — «Что же, и в морге нельзя кушать?» — удивляется бабушка. Она вздрагивает и внимательно вглядывается в бабушкино лицо. Потом осторожно спрашивает: «С тобой доктор сегодня разговаривал?» — «Разговаривал, разговаривал, разговаривал», — радостно поет бабушка. «И что же он тебе сказал?» — «Что ты злая девочка, злая девочка, нечуткая девочка!» И, выхватив у нее из рук миску, бабушка жадно ест, ест, ест манную кашу.

...Варя ведет ее в зимний парк. «Варя, можно я дом буду строить?» — спрашивает она. «Попробуй», — усмехается Варя и подает ей красную лопатку. Она начинает копать в снегу яму. «Шире копай, а то вся не уместишься», — говорит Варя. «Но ведь я же маленькая, — удивляется она, — зачем мне такая яма?» — «Маленькая! — фыркает Варя. — Хорошо же некоторые устраиваются, а главное — удобно. Сына-то давно видела? Ладно, кончай копать, тебе и такой ямы хватит. Довольно, говорю, а то опять забеременеешь». И за шиворот оттаскивает ее от ямы.

...И она идет по какому-то белому одноэтажному городу, густо залитому солнцем, и в красной колясочке везет сына. А рядом в новом костюме идет муж и с восхищением смотрит на нее. «Я так люблю тебя», — говорит муж. «Как, Витя?» — удивленно улыбается она. «Как тайну цвета». Она вздрагивает и внимательно вглядывается в лицо мужа. Муж заговорщически подмигивает ей. «А ты действительно Виктор?» — спрашивает она. «А то кто же?» — отвечает он и снова подмигивает. «Настоящий Виктор?» — уточняет она. «Настоящий? — насмешливо переспрашивает он. — А что такое настоящий? Думаешь, если у тебя высшее образование, то все остальные уже и не настоящие?» И, наклонившись к коляске, начинает что-то там делать с ребенком. «Не смей! — кричит она. — Мерзавец!» Муж распрямляется и, выдернув из коляски большую пластмассовую куклу в ползунках, начинает размахивать ею и выкрикивать: «А он настоящий? Он настоящий?» — «Отдай, — слабо шепчет она, — отдай!» И хватает ребенка за пластмассовую ножку. «Не отдам», — пьяно улыбается муж и тянет ребенка к себе. «Отдай, — скулит она, — ведь ты его пропьешь». — «Дура, — возмущается муж, — я же его люблю», — и, рванув ребенка к себе, начинает жадно целовать его упругое кукольное личико. Ребенок заходится в плаче. «Скотина!» — визжит она и тянет ребенка за ногу к себе. Внутри ребенка что-то громко булькает, потом щелкает, и, оставив в руках у родителей по пластмассовой ножке, кукла шмякается на тротуар и отскакивает от него сверкающими нарядными осколками. «Ну вот!» — говорит муж.

...И она идет к белой-белой церкви. И много старушек в белых платочках тоже идут к церкви. И среди них двое батюшек. И вдруг огромный орел человеческого роста слетает откуда-то сверху и усаживается на ограду. «Смотрите, смотрите!» — кричит она батюшкам. Батюшки ласково улыбаются ей и ничего не отвечают. И тогда она видит, какие у орла огромные страшные мохнатые лапы.