Львы Сицилии. Закат империи: читать начало книги онлайн

– Ей страшно. – Он пожимает плечами. – Но я не из тех, кто легко сдается.

Джулия вспоминает оливковое дерево, высокое и крепкое. Дерево, которое – так говорил ей отец – не умирает, даже если его срубить под корень. И вот это оливковое дерево сохнет у нее на глазах, будто из него уходят соки, будто корни больше не способны брать питание из земли.

– А доктора?

– Говорят, что мне лучше. Но потом, я и сам знаю, как себя чувствую. Да, я чувствую себя лучше. – Как бы в подтверждение своих слов он постукивает рукой по груди и продолжает, стараясь сохранять бодрый тон: – Надо как можно скорее встать на ноги. Ты ведь знаешь, что дом Флорио проводит в ноябре национальную выставку, здесь, в Палермо… – И добавляет с улыбкой: – В Палермо, как в Милане или в Париже, представляешь? Ты бы видела проекты, которые для нас делает Базиле. Чудесные! Главный павильон будет оформлен в мавританском стиле, там будет бельведер, с которого можно любоваться городом.

– Архитектор Джован Баттиста Базиле? Не слишком ли он стар для подобной затеи? – спрашивает Джулия. Она знает ответ, но ей нравится смотреть, как меняется лицо отца, когда он снова говорит с ней о делах. Во взгляде появляются искорки, даже спина как будто выпрямляется, и в голосе звучит прежняя сила.

– Нет, не он. Его сын Эрнесто. Отец, похоже, болен. Но он спроектировал павильоны в арабо-норманнском стиле, они будут смотреть на новый театр.

Джулия выпускает руки отца, откидывается на спинку стула.

– Я тоже кое-что слышала о национальной выставке. На днях к нам приходил префект, они долго беседовали с Пьетро. Он сказал ему, что князь ди Радали очень доволен сделкой, что он уже подсчитывает денежки, которые получит.

Иньяцио внимательно смотрит на дочь, слегка улыбается. Джулия, такая спокойная и сдержанная, всегда умела улавливать в чужих словах самое важное. На мгновение он представляет, как Джулия могла бы управлять домом Флорио: благодаря ее интуиции и проницательности он бы процветал. А Иньяцидду витает в облаках. Он встряхивает головой, прогоняя эту странную мысль.

– Радали хитер, дорогая моя. Он предоставил нам в безвозмездное пользование землю в Виллафранке, участок, отведенный под цитрусовые, потому что знает: когда выставка закончится, он сможет продать эту землю по той цене, которую назначит. Он действительно заработает много денег.

Джулия кивает, радуясь, что разговор перешел в другое русло, что они больше не говорят о болезни отца.

– Верно, глупым его не назовешь: с одной стороны у него театр, с другой – виа Либерта, а дальше, в конце участка, отели, и новые сады, и дорога до самого парка «Фаворита». Конечно, он своего не упустит.

– Разумеется. – Иньяцио поудобнее устраивается в кресле. – Я повторю: Палермо должен сказать нам спасибо. Кое-что здесь удается устроить благодаря Флорио и их святым покровителям на небесах. Знаешь, в Риме никто не хотел, чтобы выставка проходила на Сицилии; слишком далеко, говорили они, слишком дорого обойдется перевозка на кораблях… то есть на наших кораблях, вот чего некоторые боятся.

Иньяцио замолкает, просит подать стакан воды. Тревога, которая ненадолго рассеялась, снова сгустилась.

– Дом Флорио берет на себя всю организацию. Дом Флорио предоставляет корабли, которые привезут участников и их товары. У дома Флорио будут самые большие павильоны, с тунцом, марсалой и машинами с завода «Оретеа». – Иньяцио улыбается, отстраненно смотрит в пустой стакан. – А мы, в свою очередь, должны поблагодарить адвоката Криспи, – заключает он.

Джулия вскидывает брови, кивает. Франческо Криспи – ангел-хранитель не только дома Флорио, но и ее личный, она поняла это пять лет назад, в день свадьбы, когда отец объяснил ей, кто составил брачный договор, защищающий ее приданое.

– Конечно. Но без тебя он ничего не смог бы сделать.

Дочь говорит кратко и прямолинейно. Политика несостоятельна без денег Флорио.

Иньяцио собирается ответить, но тут на пороге возникает Винченцино, за ним – служанка с подносом, на котором молоко и печенье.

Джулия берет мягкое печенье в лимонной глазури, которое обычно пекут в ноябре, ко Дню поминовения усопших. Но все в доме знают, как Винченцино любит сладкое, и для него с удовольствием делают исключение… Слишком много исключений, думает Джулия, нахмурившись. Но, завидев другое угощение, не может удержаться от смеха. Медовый хворост! Это намного лучше! Она берет кусочек и с удовольствием кладет его в рот. Потом облизывает пальцы, и братишка тут же за ней повторяет.

Иньяцио смотрит на них и чувствует, как теплеет у него в груди. Он снова видит Джулию маленькой девочкой, а рядом с ней, впервые за долгое время, своего Винченцино, ребенка, которому судьба отказала в возможности стать взрослым. Вспоминает их игры в парке, смех, сопение детей во сне, шалости, которые приводили Джованну в отчаяние.

Ничего. Ничего этого больше нет.

За этим Винченцино Иньяцио может наблюдать лишь издалека. Он очень живой, подвижный, за ним трудно уследить, а Иньяцио нужно восстанавливать силы. Он делает глоток молока. Смотрит, как Джулия кормит брата и рассказывает ему о племянниках, которые для него, учитывая небольшую разницу в возрасте, больше чем племянники. Иньяцио слушает их смех и думает, как много он упустил в их жизни. Куда ушли те годы, когда дети были маленькими? Он был занят делами, он достиг таких высот богатства и власти, о которых его отец и не мечтал. Когда-то давно мать говорила: из всего, что мы теряем в жизни, детство наших детей – одна из самых тяжелых потерь. Иньяцио понял это только сейчас. Сейчас, когда ничего уже не изменить.

А к этой боли добавляется другая, она о том, что могло бы быть, о радости, к которой он повернулся спиной, которая застыла в царстве утрат и оттого кажется еще более прекрасной. На мгновение аромат сладостей сменяется ароматом гвоздики и марсельского лета.

Но и он исчезает.

Проходят недели, зима на исходе. Иньяцио встает на ноги, пытается снова работать в полную силу, с утра до вечера. Даже планирует поехать в Рим и пишет об этом сенатору Абеле Дамиани.

Но тело его не справляется.

Однажды утром, проведя бессонную ночь из-за сильных болей в спине, сопровождаемых рвотой, он ясно это осознает. Иньяцио пытается встать с кровати, но голова кружится, а ноги не держат. Пошатываясь, он подходит к зеркалу, держась сначала за край кровати, потом за спинку кресла. Руки дрожат.

В зеркале отражается призрак. Это не он, это кто-то другой. Тусклые глаза, впалые щеки, желтоватая кожа, иссохшее тело, едва угадываемое под ночной сорочкой. Все чужое.

Он звонком вызывает прислугу, жмет на кнопку раз, другой. На третий звонок приходит камердинер, и по его взгляду Иньяцио вдруг понимает все. Он понимает, что дни его сочтены.