Карл Великий: реалии и мифы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Одновременно для Отмана Карл Великий и великий воитель. Ссылаясь на биографию Эйнгарда, он перечислял присоединения Карла к владениям франков, подчеркивая, что огромными владениями франки были обязаны именно силе оружия («…в результате множества войн» (Ibid., 166)). Отман пришел к выводу: «Карл получил от своего отца Пипина Короткого могучее королевство, и он сумел столь успешно и благополучно расширить его, что увеличил его размеры почти вдвое» (Ibid.).

Таким образом, Отман сделал все возможное, чтобы при доказательстве исконных верховных прав народа и исторического существования ограничений власти короля во франкском государстве подчеркнуть исключительность характера правления Карла Великого, определявшуюся его политической гибкостью и мудростью. По сути своей в трактовке деятельности Карла Отман близко подошел к идее добровольного соглашения монарха на ограничение его власти и признания им необходимости следования традиции и обычаю. Карл Великий в то же время предстает как великий воитель и законодатель, идеал монарха, который в трактовке автора стал эталоном на века. Достаточно тенденциозная интерпретация образа Карла Отманом, данная с позиций конституционализма, дает возможность считать, что ярый тираноборец способствовал формированию культа идеального монарха в лице Карла Великого, долго сохранявшегося во французской историографии, и внес значительный вклад в разработку и создание королевского мифа. Несколько иначе трактовался мыслителем вопрос об империи: для Отмана империя — по видимому, лишь расширенное королевство франков; никакого почтения ни к титулу императоров, ни к самому понятию империи (судя по всему, в его представлении связанному с понятием Римской империи) он не выказывал. Напротив, автор явно разделял мнение, что французские короли не склоняются и не должны склоняться перед императорами, тем более, не являются их вассалами. Вся эта эпоха трактовалась историком как высший этап развития государства франков, как своего рода недостижимый с тех пор политический идеал.

Вайнштейн О. Л. Западноевропейская средневековая историография. М.–Л., 1964.

Эльфонд И. Я. Тираноборцы. Саратов, 1991.

Franklin J. Constitutionalism in the 16th century: Protestant Monorchomachs // Political changes and social change. New-York, 1967. P. I 17–132.

Harsin P. Le parrain d'une école germanique. F. Hotman et sa «Francogallia» // Revue des sciences politiques. 1926. V. XLIX.

Hotman F. Francogallia. Cambridge, 1972.

Huppert C. The idea of perfect history. Urbana, 1970.

Kelley D. François Hotman: A revolutionary's ordeal. Princeton, 1979.

Kingdon R. M. Myths about the St. Bartholomew's Day Massacres. 1572–1576. Cambridge-London, 1988.

Simon J. Le Myth royal. P., 1984.

Skinner Q. The foundation of modem political thought. Cambridge, 1978. V. I–II.

Yardeni M. Le conscience national en France pendant les guerres de religion. P., 1977.

Yardeni M. French calvinist political thought // International Calvinism/ 1541–1715. Oxford, 1985. P. 315–338.

М. А. Юсим

Карл Великий в средневековой итальянской хронике легенда о восстановлении Флоренции у Джованни Виллани

Имя Карла Великого встречается в средневековых итальянских исторических сочинениях главным образом постольку, поскольку его личность имеет непосредственное отношение к описываемым в них событиях, к истории Италии и, прежде всего, к локальной истории, к которой эти сочинения были обычно привязаны вплоть до эпохи Возрождения.

Флорентиец, пишущий об истории своего родного города, упоминает о прочих событиях, происходящих в окружающем его мире, в той связи, в какой эти события затрагивают историю Флоренции, и это субъективное отношение к историческому материалу дает первый повод для постановки вопроса о соотношении мифа и реальности в реконструировании прошлого.

Навряд ли сегодня кто-то станет резко противопоставлять эти два понятия, беря на себя смелость указать, где начинается миф и кончается действительность. Скорее на более благосклонный прием может рассчитывать утверждение, что всякая реальность есть миф — в той мере, в какой она доходит до нас через чье-то восприятие, и что всякий миф есть реальность — в той мере, в какой всякая мифологическая конструкция состоит из реалий, а эта мера очень высока.

Тем не менее, миф и действительность одновременно противостоят друг другу, поэтому для описания их взаимоотношений нужно как-то очертить их границы, хотя бы условно. В традиционном понимании к мифотворчеству тяготеет историк, настолько проникшийся определенной идеей, тенденцией или задачей, что эта идея может заставить его искажать элементарно воспринимаемые факты или постулировать события, о существовании которых нет данных. Работа незаинтересованного и нелицеприятного автора ближе к тому, что считается объективным, или научным познанием, хотя любые получаемые наукой результаты, приобретающие со временем черты стереотипа, не могут быть полностью лишены мифологической составляющей в силу субъективности общественного сознания. В расширительном смысле миф можно понимать как один из приемов освоения исторической реальности, вовсе не обязательно противостоящий науке, а существующий рядом с ней, дополняющий ее и по своему необходимый, даже находящий в ней свое особое, но законное место, где-то на полпути от специального строго выверенного знания — к общему месту, являющемуся коллективным достоянием.

Такое понимание позволяет выделить множество разновидностей мифа в истории — литературный миф, научный (историографический) миф, миф-легенда, национальный миф, миф о великом человеке. Последний термин относится непосредственно к императору и королю франков Карлу, сыну Пипина, с именем которого эпитет «Великий» сросся настолько, что свидетельствует о своем носителе как о персонаже-мифе. И человеку, живущему на рубеже II–III тысячелетий, приходится считаться с этим мифом, претерпевшим за двенадцать столетий массу трансформаций, но в целом сохранившим апологетическую направленность и включившем в себя представления о Карле как человеке, восстановившем Западную римскую империю, великом благотворителе и покровителе католической Церкви, верном ее сыне и защитнике, строителе и объединителе государства, деятельность которого в конечном итоге послужила на благо европейской цивилизации.

Конечно, обращаясь к первоисточникам, сообщающим нам об обстоятельствах жизни того или иного героя, историки надеются откорректировать укрепившиеся в отношении его с течением времени мифологизированные черты, испытать их на прочность, пробуя отыскать с помощью исторической критики свидетельства, опровергающие устоявшиеся стереотипы (тут, правда, всегда есть риск заменить их новыми). Но применительно к Средним векам, и в частности, к Карлу Великому, это сделать особенно непросто, уж очень много современники и ближайшие потомки вложили в формирование легенды о нем, не случайно он чуть ли не при жизни стал эпическим героем.

Однако, если исследователь средневековой Италии захочет сопоставить ожидаемое сегодняшним читателем благоприятное и благоговейное отношение старинных писателей к памяти Карла Великого с реальной картиной, то он найдет много доказательств, нарушающих ее стройность. Именно об этом свидетельствует статья итальянского историка Джины Фазоли, озаглавленная так: «Карл Великий в итальянской историко-легендарной традиции». Хронологические рамки этой работы охватывают IX–XV века, хотя в основном она посвящена свидетельствам первых двух — трех столетий этого периода. Фазоли разделяет два рода сведений — опирающихся на «определенную историческую информацию» и восходящих к «поэтической традиции, о которой свидетельствуют сохранившиеся эпические поэмы». При этом она оговаривается, что зачастую невозможно определить, стоит ли за текстом «искаженная, но все же подлинная традиция коллективных исторических воспоминаний», или автор обращается к воспроизведению этих воспоминаний в письменной передаче, «в литературной и, возможно, произвольной обработке», до нас не дошедшей, к которой он добавляет собственные произвольные соображения, давая начало «псевдо-традиции» (Fasoli, р. 348–349).

К этому стоит сразу же добавить, что отделить историческое от легендарного в средневековой хронике не только не всегда возможно, но часто и не нужно, если мы хотим уяснить взгляд средневекового человека на вещи — а без этого история становится чисто фактологической и теряет свой подлинный смысл. Все средневековые хроники сообщают сведения о чудесах, приводят сказочные подробности из жизни исторических персонажей, перевирают реальные, в сегодняшнем понимании, факты — но в большинстве случаев это бывает продиктовано естественными для того времени и вполне оправданными познавательными потребностями: — ведь всякое знание есть одновременно и объяснение. Понятно, что эти черты сближают средневековые исторические сочинения с литературными произведениями, с эпосом того времени, который, соответственно, также привлекает внимание автора упомянутой статьи, наряду с такими источниками, как королевские грамоты, указы, надгробные надписи, данные топонимики и ономастики, даже выражения и поговорки, которые можно связать с Карлом Великим (и знаменательно, что эта эпическая фигура именно так закрепилась в народном сознании, в данном случае, итальянцев).

Итак, приводимые Д. Фазоли данные свидетельствуют о том, что хотя итальянские писатели зачастую были очень хорошо осведомлены о тех событиях и о той их интерпретации, которые можно было почерпнуть из франкско-каролингской традиции, например, из таких сочинений, как «Жизнеописание Карла» Эйнхарда или из «Liber pontiflcalis», послуживших складыванию апологетического мифа, плоды, взращенные из семян, брошенных императором франков на собственно итальянскую почву, оказались несколько более горькими, чем можно было бы ожидать.

В самом деле, итальянские авторы, современные и близкие по времени к Карлу, оказываются достаточно равнодушными к его главной миссии — восстановлению Западной империи — во-первых, потому, что существовал настоящий император римлян — восточный; во-вторых, поскольку франкский король не был итальянцем и оставался, при всей его любви к папе, чужим для ее жителей, и самое главное, потому, что в разъединенной Италии были очень живучими воспоминания о местных династиях и властях, которые длительное время оставались своими. Уже членение статьи Дж. Фазоли указывает на этот факт, включая разделы о хронистах «паданской Лангобардии», т. е. Ломбардии, лангобардского королевства; о герцогстве Беневентском, т. е. Лангобардии южной; о Романии, т. е. территории Равеннского экзархата, подлежавшей византийской юрисдикции. Повсюду улавливаются следы именно местной традиции, сочувственно относившейся к трагедии лангобардских властителей, наделявшей их эпическими чертами, особенно сына короля Дезидерия Адальхиза, и во всяком случае, сохранившей более теплую память о собственно итальянском правителе, сыне Карла Пипине (что отразилось даже в названии птички — «прожорливой птички» — королек /regolo/) (Fasoli, р. 350–351).

Другой момент, вступающий в противоречие с благодушием апологетического мифа о Карле Великом, это воспоминания итальянских авторов о кровопролитиях, сопровождавших его походы на юг. Так, надгробная надпись епископа Павии Теодора рассказывает о том, что он чудесным образом спас свой город от разграбления франками (р. 349), а хронист Андреа да Бергамо описывает последствия их нашествия такими словами: «В Италии воцарилось запустение: многие погибли от меча, другие от голода; иные от диких зверей, так что в селениях и городах осталось совсем мало жителей» (р. 350).

Заслуга Карла в создании огромного государства франков, в соединении, пусть и временном, разрозненных частей некогда великой империи, мало волнует итальянских писателей, рассказывающих преимущественно о событиях, связанных с местной историей и обращающих главное внимание на вклады и привилегии, дарованные властителем их церквам и монастырям, на заслуги перед императором духовных лиц, оказывавших ему помощь, по словам хронистов, в завоевании Италии. Таково содержание даже хроники монастыря Новалезы, основанного здесь франками, хотя ее автор хорошо осведомлен о фактах, передаваемых каролингской традицией, в частности, он рассказывает о вскрытии могильного склепа Карла в Ахене Оттоном III (р. 352, 358).

Местные подробности совершенно вытесняют в источниках IX–X вв. такую важнейшую составляющую апологетического мифа о Карле Великом, как его покровительство католической Церкви в целом и папам в частности (если речь не идет непосредственно о римско-католической традиции). Хорошо известно, что взаимоотношения пап и императора уже в момент возрождения Западной империи были не столь безоблачными, как пытались изобразить их заинтересованные стороны, и в деятельности Карла проявились не просто наклонности подчеркнуть свой суверенитет и верховенство, но и своего рода цезарепапистские тенденции, заставлявшие его настаивать на своем мнении в духовных вопросах, например, в вопросе о поправке filioque к Никео-Цареградскому символу веры. Разногласия между папами и императорами в дальнейшем привели к тому, что итальянские городские хроники последующих столетий вообще игнорируют каролингскую традицию: ее ссылки на Карла Великого «могли бы, наверное, возродить воспоминания о древнем лангобардском королевстве, погубленном франками; но коммуны были слишком горды и самоуверенны, чтобы отряхивать пыль с древних сказаний, в которых невозможно было отыскать отдаленных следов происхождения их независимости» (р. 360).

В целом, такая довольно неожиданная картина, что вырисовывается по средневековым итальянским историческим сочинениям, мало внимания уделяющим имперскому мифу о Карле Великом, объясняется, согласно Дж. Фазоли, прежде всего политическими причинами: на первом этапе еще живой памяти о довольно прочных лангобардских государственных образованиях, разрушенных франками до основания, и автономистскими потребностями итальянских городских республик, чуждых монархической традиции и, в отличие от своих германских современников, не использовавших, а противостоявших имперской политико-административной системе, восходившей к Карлу Великому. Эти факторы обусловили равнодушие хронистов к факту воссоздания империи, наличие пережитков национальных воспоминаний о величии лангобардов, преобладание партикуляристских интересов в восприятии прошлого, «проникновение исторических известий, хотя и в искаженном и смутном виде в эпические поэмы, и литературных реминисценций в сочинения исторического характера» (р. 363).

Особые черты восприятие Карла Великого и его эпохи приобрело в XIII–XV вв., когда реальные воспоминания об исторических событиях целиком уступают свое место чисто литературным, вторичным по классификации Фазоли источникам, и мотивы, руководящие авторами хроник, наполняются соответственно новым политическим содержанием. Негативные, с точки зрения итальянцев, стороны деятельности Карла Великого отходят на второй план, и все большее распространение получает то, что можно было бы назвать «генетическими мифами», указывающими на столь важное для Средних веков благородство происхождения отдельных явлений и институтов. Поскольку в Италии их возводили в большинстве случаев к временам римской славы, то интересующие нас известия рассказывают чаще о возрождении таких институтов и городов, пришедших в упадок во время господства варваров.