— Фрэнки, — шепчу я, у меня пересохло в горле. — Мне так жаль. Все, что случилось, это все из-за меня. Из-за того, кто я есть. Ничего бы этого с тобой не случилось, если бы я не появилась у твоей двери в тот день…
— Ш-ш-ш, — ее улыбка становится шире, но глаза задумчивы. — Тебе не нужно извиняться передо мной. Я не должна была позволять маме обращаться с тобой так, как она обращалась.
Она сглатывает, ее взгляд мечется между моими глазами.
— Есть так много вещей, которые я хотела бы вернуть и сделать по-другому. Так много вещей, которые я хотела бы, чтобы произошли по-другому или не происходили вообще. Но ни одна из них не предполагала, что ты станешь моей сестрой. Я с радостью буду красть тебе краски и холсты до конца наших жизней.
Я давлюсь смехом, и ее глаза наполняются слезами.
— Нет, к черту это. Больше никаких краж. Я покрою стены маминого трейлера чистыми холстами и залью полы ведрами красной краски для тебя.
Рыдание заглушает мой смешок, и она улыбается, вытирая слезу с моей щеки большим пальцем.
— Фрэнки?
— Да?
— Где мы, черт возьми, находимся?
Она хихикает, ее плечи слегка подрагивают.
— Ну, мы вернулись в Миссисипи. Помнишь ту гостиницу? Буффало Крик?
Я морщу нос, и она смеется.
— Да, это дерьмово, но и тихо тоже. Я думаю, нам всем в любом случае нужно было немного времени для самих себя. Два дня были в самый раз.
— Два дня?
Она пожимает плечами.
— День в дороге, потом день здесь…
Мои глаза расширяются, и я начинаю садиться, но она тянет меня обратно вниз.
— Адам…
— Адам здесь.
Она указывает подбородком на дверь спальни.
— Он почти не отходил от тебя с тех пор, как мы приехали, разве что прошелся по гостиной. И позволь мне сказать, этот человек выглядит так, словно собирается что-то ударить. Я пыталась поговорить с ним, но… он не очень разговорчивый, не так ли?
Я сдерживаю смех, и мне ненавистно, что мое тело вибрирует от глубоко укоренившейся потребности увидеть его. Я не хочу хотеть его после того, что он сделал со мной.
— На самом деле, он немного пугающий. Но весьма привлекательным образом, — она ухмыляется.
Однако после нескольких секунд тишины реальность возвращается, и наши лица снова становятся мрачными.
— Итак, — шепчу я, — что ты собираешься теперь делать?
— Я? — она переворачивается на спину, уставившись в потолок. — Не могу поверить, что говорю это, но мне кажется, я по-новому оценила дом. Я, наверное, останусь ненадолго, заставлю маму помучиться, прежде чем вернусь в Нью-Йорк.
— Ты снова уходишь?
Когда я произношу слова, которые повторяла так много раз прежде, они звучат по-другому для моих ушей. В моей груди нет пустоты. Никакого отчаяния. Никакого страха остаться одной.
Это просто вопрос. Вопрос, ответ на который больше не способен причинить боль.