И снова странная, липкая пленка, шелестя и потрескивая, разворачивается перед глазами — что за необычное ощущение, должно быть, предсмертное? По-прежнему вижу угол дома, вялый зигзаг песчаной дорожки, застывшую кустарниковую стену за забором и впереди, совсем уже близко, — жесткий крылатый серп страшной птицы… но картинка остекленевает, расползается мыльными каплями растаявшей краски, зрение утопает в трескучей суете посторонних линий, ломких штрихов… Что это?! — вдруг в голове невыносимо светлеет, и все ярче — кажется, внутренний свет сейчас разорвет меня изнутри…
Как-то свысока и чуть сзади я увидел фигуру всадника на маленькой, схематично нарисованной лошади — изображение было ясное и грубовато-четкое, как карандашный эскиз… Я захотел рассмотреть лицо человека — картинка мгновенно, будто по волшебству укрупнилась, как если бы лист бумаги поднесли к глазам. Я узнал всадника, это был царь Леванид. Желтое облако светлело у него на груди — золотое ожерелье Цепи. Я понял, что царь спешит мне на помощь… и думает обо мне.
Я внутренне улыбнулся, и пожалел царя Леванида — его лошадка была слишком маленькой, коротконогой и глупенькой — художник нарисовал ее такой: поэтому я сразу догадался, что Леванид не успеет меня спасти. Тогда я перестал смотреть на всадника. Сбоку из чернильного вороха виньеток и клякс вынырнул другой эскиз — он тоже стремительно увеличился и задергался, как живой, перед глазами. Что-то похожее на избушку… я напряг зрение и заглянул в оконце — внезапно увидел всю комнату: на печи спит голодный путник, он так устал, что даже не снял дорожного костюма… На груди золотится Цепь, она снизу подсвечивает холодное лицо путника, похожее на собачью морду. Ах, конечно: это Берубой. Он спит, он не помнит обо мне.
Я совсем не торопился разглядывать эти рисунки; все время думал, почему они вдруг танцуют перед глазами и куда подевалась реальность — где теперь железная птица, что делают мои катафракты и колдун в осажденном доме? Я почему-то не видел их — хотя чувствовал, что по-прежнему стою в высокой траве у забора, на поясе тяжело провис меч и золотая цепь привычно покоится на груди…
Ах, ну конечно — цепь. Это все она: Леванид говорил, что цепь помогает старцам общаться друг с другом в важнейшие минуты их жизни. Значит, я сейчас переживаю одну из таких минут. Неужели — последнюю?..
Смешно… электрические черточки перед глазами становятся все ярче — я увидел человека, сидящего над письменным столом в ворохе разлетающихся, клубящихся обрывков бумаги… Человек поднял лицо, и я увидел испуганные, горячие глаза за стеклами очков — это был мой друг, мой университетский товарищ Стенька Тешилов. Он сидел за столом среди мельтешения оживших карандашных эскизов, и я видел, что плечи его согнуты под тяжестью знакомой мне Цепи. Он совсем сгорбился над ворохом рисунков — кажется, золотые звенья придавливают его к столу… Я понял, что Стенька сейчас очень далеко от меня, он не может броситься мне на помощь, он не может пошевелиться… только взгляд, этот страшный взгляд… он напоен восхитительной силой соучастия… Я помню это выражение: два года назад светлой августовской ночью у него были такие же глаза, когда мы вместе выбирались из оцепления… В ту ночь конная полиция давила на Сухаревской демонстрацию промонархически настроенных студентов — у Стеньки с собой оказалось журналистское удостоверение, и он вывел меня из кольца: заставил повесить на шею фотоаппарат и назваться его фотокорреспондентом. Вот и теперь, совсем как в ту страшную московскую ночь, Стенькино лицо было некрасивым и нервным — только во взгляде была какая-то сила, беспробудная и злая уверенность в том, что Небо нам поможет.
И я не стал зажмуриваться. Я открыл глаза в промозглое утро, навстречу налетающей крылатой смерти. Мне стало смешно и любопытно. Как возможно: я, огромный крещеный человечище, ходящий под Богом и под Покровом Богородицы, корнями переплетенный с судьбами моих ближних, моих прекрасных, добрых, могущественных друзей — вдруг испугался безмозглой вонючей твари на крыльях? Конечно, на все воля Божья… Но я сильно сомневаюсь, что эта порхающая сволочь долетит до меня живой!!!
Не было времени перекреститься — я просто вслух подумал про себя: «Господи, помилуй грешного раба Твоего!» Просто открыл глаза и всерьез захотел увидеть, как свистящая железная тарелка разорвется в воздухе пыльной вонючей гнилью и болезненно рухнет в траву, ломая свои остро заточенные крылья…
И я не удивился, когда все получилось именно так. Даже показалось, будто я сам нарисовал в воздухе красочный, изящный эскиз грядущего мгновения — того самого мгновения, когда стальная птица, дернувшись вбок и вниз, глухо содрогнулась и — вяло, уже на излете, ударила мне в грудь слабым бесформенным комком ржавой жести… Медленно оползла, царапая колени переломанными перьями, в затихшую росистую траву под забором. Отвратительная тварь… железный ворон.
Вот тут-то я по-настоящему перекрестился — вдумчиво и благодарно. И почувствовал, что стало теплее и чище вокруг — может быть, потому, что рассеялся дым…
— Вперед, ребята, — на приступ! — устало прокричал я дружинникам, попрятавшимся в траве. Теперь бояться нечего: магии больше не будет. Отбросив ногою железного ворона — прочь! — я не спеша пошел к терему, вытягивая меч из ножен.
Меня обогнал кто-то из «боевых жаб» — эти головорезы не забыли об обещанной гривне. Перепрыгивая через поверженные деревья, Славкин боевик проворно добежал до терема, тяжело и шумно перекатился под самое крыльцо, замер на миг… Покосился на меня, облизал зачем-то губы — и, перебросив в правую руку топор, прыгнул вверх, через ступени, в темный провал двери. В тот же миг послышался короткий вскрик, хруст стали, пропарывающей кольчугу… В дверном проеме мелькнула узкая тень отлетевшего в сторону топора, и — «жаб» спиной вперед вылетел из терема: кубарем прогрохотал по ступеням и, сдержанно подвывая, пополз в сторону, оставляя в пыли темный дымящийся след. Судя по всему, колдун оказался неплохим воином — теперь он встретил противника не волхвованием, а хорошим ударом меча.
Что ж, настала моя очередь: я вплотную приблизился к крыльцу… После железного ворона уже ничего не страшно. Стиснув рукоять и выставив вперед узкий клинок, шагнул вперед — и увидел колдуна. Он появился на пороге: что-то крупное и рукастое, в клочьях ржавой кольчуги. В цепких лапах — огромный двуручный меч, уже направленный мне в грудь закругленным тяжелым концом. Я поначалу не узнал его из-за кольчужного капюшона, наброшенного на голову и скрывавшего верхнюю часть лица. Только ясные глаза светятся сквозь переплетение крупных железных колец.
«Колдун» остановился в дверях — и осторожно опустил долу свой меч. Устало прислонился к дверному косяку и левой рукой стащил с головы кольчужный капюшон… спутанные железно-желтые волосы смешно растрепались на ветру.
— Ты уж извини меня, Алеша… — В голосе Данилы Каширина блеснула ирония. — Кажется, я поранил кого-то из твоих друзей?..
ДНЕВНИК ДАНИЛЫ,
богатыря Казарина, избранного из воинов, и повелителя железного врана (продолжение)
IX
Вот уже несколько часов Данила ехал верхом. Темная кобыла убитого Данэила шла ленивым шагом, осторожно обходя деревья на редколесье — сзади плелся освобожденный от поклажи Волчик. Спать Даниле не хотелось вовсе, и он не удивлялся этому: разве во сне может клонить ко сну? Он просто расслабился в седле, перестал напряженно вертеть мордой по сторонам и вздрагивать от каждого лесного шороха. Он думал о том, что к утру, скорее всего, доберется до Малкова Починка — и встретится еще с пятерыми воинами коганого подполья. Даниилу надлежало явиться в Починок не позднее полудня завтрашнего дня и спросить некоего Свища. Этот Свищ, по словам пьяного Жереха, был руководителем операции по обезвреживанию Колокира и перехвату императорских статей, перевозимых царьградскими беглецами на Русь…
Когда лошадь вдруг задергалась и захрипела, приседая на задние ноги и бешено выгибая шею, Данила поначалу подумал, что впереди разбойничья засада — быстро выпутал ноги из стремян, ожидая, что кобыла вот-вот завалится на бок, раненая воровской стрелой. Однако густой кустарник не шелохнулся: никто не спешил выбегать на лесную тропу навстречу жестокому навороту Данькиного цепа. Что-то странное творилось с лошадьми: кобыла наотрез отказывалась идти вперед — да и вмиг проснувшийся Волчик начал вдруг похрапывать и бешено косить глазом, словно почуяв притаившегося в кустах волка. Сквозь узкие прорези в чужой маске Данила быстро огляделся: вот здесь, в буреломе, легко можно укрыть троих лучников, а в густой кроне ближайшего дерева без труда могли спрятаться еще двое.
Он поднял глаза чуть выше — и оторопел: сверху, из черно-зеленого облака веток над головой свешивалась вниз длинная и тонкая… человеческая нога. С нежной поцарапанной коленкой и маленькой гладкой ступней. Тут же в листве что-то тихо пошевелилось, и Данила увидел ребенка, растянувшегося животом вдоль по толстой липовой ветке. Две босые ножки свешивались по обе стороны ветки — детеныш безмолвно и внимательно глядел на Данилу сквозь короткие перепутанные волосы, золотистой паутиной искрившиеся в лунном свете и почти закрывавшие бледную носатую мордочку. При этом ребенок подпирал голову руками и даже — Даниле показалось — как-то грустно ему подмигивал.
Нет, Данила не стал выпускать из ладони толстой шероховатой рукояти цепа. По-прежнему удерживая в поле бокового зрения подозрительно неподвижные кусты у дороги, он осторожно покосился на детеныша:
— Привет, пацан… Ты чей будешь?
Ребенок не ответил — только нога перестала медленно раскачиваться в воздухе над Данькиной головой. Все еще не в силах совладать с перепуганной кобылой, Данила выругался про себя, крепче натянул поводья и переспросил громче:
— Ты разговаривать умеешь? Отвечай, когда спрашивают, а то уши надеру!
— Громко не ори, — сказал ребенок, не шелохнувшись и не меняя выражения лица.
— Что ты сказал?! — Данила чуть на свалился с лошади. Опомнившись, с перепугу что есть сил вцепился в узду обеими руками и усмирил наконец нервно танцевавшую кобылу.
— Я говорю: не ори, — внятно повторило существо на ветке. — А то сейчас волки набегут. Ты-то весь в металле, а меня сожрут заживо.
Данила широко ухмыльнулся под железной маской: пацан ему нравился. Бойцовый у ребенка характер: наверное, отбился от мамки в лесу и теперь пытается выжить. Засел себе по-партизански на дереве и ночует… Однако кое-что в мальчишке не совсем понравилось Даниле. Да, этот странный голос… У ребенка как будто не было собственного голоса: Данька очень отчетливо слышал слова, но не мог припомнить, как они прозвучали. Каширин любил разгадывать людей по голосу — и теперь почувствовал себя неуверенно.
— Давно тут висишь? — спросил он только для того, чтобы внимательней прислушаться к ответу.
— Не знаю… часа два, — снова неуловимо и бесплотно прозвенело в воздухе, словно голос высокой травы. Ребенок кратко вздохнул: — Меня сестры избили и прогнали, они теперь меня насмерть заклюют. Вот я и прячусь.