Последнее распоряжение он отдал, поравнявшись с дежурным адъютантом, и тот тут же принялся за сантор.
— Что делать с пленными? — спросил Мардукас.
— Морлоков — в муниципальную тюрьму под усиленную охрану. И вызвать медика. Если глайдер-порт предложит обмен, соглашаться только всех на всех. Мальчишку… закиньте в мой под. В багажник.
— Думаешь… они захотят его обменять?
— Нет. Жаль, я бы с удовольствием согласился, но нет. Им позарез нужно переиграть нас в благородстве. На что спорим, что полицейских они отпустят просто так?
Мардукас не принял пари, и правильно сделал. Меньше чем через час морлоки, занявшие глайдер-порт, отпустили полицейских, объявив условия, на которых они согласны сдать обратно глайдер-порт:
— полное освобождение всех гемов Картаго, принятие их в соответствующие кланы на правах ассоциированных членов, с последующей выдачей полных прав их потомкам;
— справедливое разбирательство бунта на базе Ануннаки и суд над госпожой Джар;
— Заключение мира с Империей и восстановление галактической торговли;
— Введение прямого императорского правления, роспуск Совета кланов и Совета капитанов, созыв собрания представителей всего дома Рива, как от кланов, так и от ассоциированных граждан, гемов и планетников.
Вся эта декларация носила общее название «Сянай сисаку» — «четыре статьи из поезда». Остряки тут же начали вместо «четыре» писать «смерть» — «статьи смертников из поезда».
— Ты не мог этого сам придумать.
Дик улыбнулся. Вот Шнайдер, по всему видно, считает, что мог, и бабушка Ли так считает. Плохо быть молодым все-таки, неудобно до чертиков.
На самом деле Моро только подсказал, где искать. Мальчик, которому вместо сказок на ночь пересказывали «Троецарствие» и «Повесть о великом мире», не мог не вспомнить, что первым делом всякий бунтовщик объявлял себя защитником и опорой Государя.
Хотя без Моро, конечно, Дик бы и не вспомнил об этом. Ему не нравился здешний государь, моль бледная. Да и не назовет имперец государем никого, кроме Брэндона.
Но морлоки — иное дело. Они — создание дома Рива. Они бьются за то, чтобы стать гражданами дома Рива. Для них император и императорское правление — не пустой звук. Сёгуны меняются, один свободу даст, другой отберет — а вот данное властью императора — это уже серьезно.
— Нет. Я не мог сам этого придумать.
Мардукас поверил. Шнайдер нет. Ли — тоже нет.
— Над чем смеешься? — спросил Шнайдер.
— Совет кланов не отдаст власть Керету, — это была четверть правды, но всей правды говорить не стоило, наверняка записывают. — Но я бы посмотрел, как они выкручиваются.
— А как собираешься выкручиваться ты? — Мардукас делал такое лицо, как будто у него чесалось что-то. Наверное, руки. Да, точно, он хочет мне врезать — а нельзя.
— А мне нужно? — Дик снова улыбнулся. Он не хотел их раздражать или злить лишний раз, просто ничего не мог с собой поделать. Это ведь смешно — год назад он еще не сделал им никакого зла, а его засунули в клетку, унижали, мучили друзей на его глазах, а потом и его самого отдали чокнутому извращенцу. А сейчас, когда он повел убитым счет на сотни — гляньте-ка, и перевязка, и обезболивающее, и в туалет сводили, и напиться дали, и пальцем не трогают. Скажете, смеяться не над чем? Да если бы не такая чумовая усталость, он бы живот надорвал, глядя на Мардукаса. При нем разговаривать со Шнайдером и Ли — это все равно что при ребенке обмениваться намеками на неприличные анекдоты. Мардукас же так и не понял, что произошло.
— Давай проясним позиции, — контр-адмирал, берите пример со своего тайсё: кто имеет власть освежевать человека заживо, тот на его счет не бесится. — Ты считаешь, что своего уже добился. Даже гибель всех морлоков ничего не изменит. Когда с ними покончат — а в течение суток с ними покончат — все равно будет заседание Совета Кланов по поводу этого восстания. Все равно госпожа Джар получит свое: замордованный морлок ей сошел бы с рук, но уж никак не бунт в части. И хотя Совет скорее повесится в полном составе, чем передаст власть Керету, шум из этого выйдет. Дом Рива — и планетники, и хикоси — поймет наконец, что гемы — сила, с которой нельзя не считаться. Я видел твою стратегему. Ты хочешь отыграть у меня Путь, а стратегию свою построил на том, что я скован Законом. Так?
— Так.
— И ты полагаешь, что уже победил. С той минуты, как я проглотил приманку и решил, что ты возглавляешь основной прорыв — ты победил в любом случае. Ты мог погибнуть еще там, в тоннеле — это ничего бы не изменило. И что бы мы ни сделали с тобой сейчас или завтра — это ничего не изменит. Верно?
— Да, — Дику снова стало смешно. — Порт вам придется брать силой. Они не откроют ворота.
— Потому что ты так приказал?
— Потому что они так решили.
— Ты хорош, — Шнайдер покачал головой. — Но тебе шестнадцать или около того, и с этим ничего не поделаешь. В твои годы о морали и пути судят по себе. Самое умное, что можно с тобой сейчас сделать — это отпустить на все четыре стороны. Впрочем, добрые граждане, которых ты оставил без воды, тут же пустят тебя на все сорок четыре.
Дик кивнул, соглашаясь. За оцеплением волновалась толпа жителей Корабельного города, чей водный запас ухнул по шестнадцатому водосбросу. Как будто вчера был последний дождь на Картаго, честное слово… И — да, Шнайдер хорошо бы сделал, пинком вышвырнув Дика за оцепление: свободен. Добрые граждане сделают грязную работу, а тайсёгун останется весь в белом. Да и самому Дику этот расклад нравился гораздо больше — по крайней мере, все закончится здесь и сразу.