Габо подался вперед.
— Поверь, твоя способность пластать людей как селедку охладила бы меня даже если бы я и в самом деле хотел над тобой посмеяться. Но я хочу, чтобы ты отметил: кто-то говорит, что ты хочешь того же, что и все подростки — и тебя это бесит.
— Значит, это гордыня, — Дик заставил себя выдохнуть и стер пот со лба. — Это грех, ладно, спасибо, что помогли его раскрыть. Я его придушу. Избавлюсь от него. Что еще?
Хельга влепила ему такого щелчка в лоб, что он шатнулся назад.
— Извини, не удержалась, — женщина потерла палец. — Может, ты и лучше Ройе, но ненамного. Такой же твердолобый.
— Дик, в том, чтоб быть как все, нет ничего плохого. И в том, чтобы хотеть не быть как все, нет ничего плохого. И в том, чтобы думать о себе, нет ничего плохого — плохо лишь пренебрегать другими, в чем ты, слава Богу, не замечен. Но плохо и пренебрегать собой. Плохо отвергать себя, разве что обстоятельства отчаянно требуют самоотверженности. Понимаешь, о чем я? Тот, кто не обращает внимания на свои нужды, перестает понимать нужды других. И тогда его самоотверженность превращается в лицемерное медленное самоубийство.
— Так… — Дик готов был закричать, лишь бы прекратить этот бесплодный разговор, — чего вы от меня хотите?
— Я хочу, чтобы ты собрал все свое мужество и признал тот факт, что ты движешься к саморазрушению и довольно далеко по этой дорожке зашел. Есть что-то, за что ты не можешь простить себя, и я знаю, за что. Ты выжил. Умом ты понимаешь, насколько глупо упрекать себя за это, но когда доходит до дела, ум уходит в отпуск. Ты чувствуешь себя виноватым перед всеми, кто погиб рядом с тобой. Ты хочешь искупить это хоть как-то, и взваливаешь на себя ношу за ношей, уже далеко за пределами того, что может вынести не только мальчик твоих лет, но и взрослый мужчина. Но чем больше ты на себя берешь, тем медленней движешься и больше падаешь, и упрекаешь себя за это и за новые падения, а чтобы искупить новые вины — берешь новый груз. Ты похож на героев эпохи конца сёгуната, чья жизненная программа состояла в том, чтобы наделать как можно больше героических глупостей, и не менее героически вспороть себе брюхо.
— Нет, — жжение поднялось по горлу Дика, обосновалось в носу и где-то позади скул. — Никогда. Я не собираюсь кончать с собой. Вы неправы.
— Извини, но полчаса назад я не заметил разницы между желанием покончить с собой и желанием быть убитым. Ты ведь не хотел убивать Ройе. Ты хотел умереть от его руки.
— Я не… я… — Дик задохнулся. — Я просто хотел, чтобы это прекратилось… Как-нибудь.
— Ты не наврал нам, что ты не сайк, Габо? — спросила Хельга. — Потому что выражаешься ты по-сайковски.
— Я не врал. Просто случай уж больно ясный. ПТСР как из учебника.
— Что как из учебника? — не понял Грегор.
— Пост-травматическое стрессовое расстройство, — сказал Дик, вертя стакан в пальцах. — Вы ошиблись, мастер Дельгадо. Они меня лечили. Гипноз, таблетки, все такое. Картинки я им рисовал… Вылечили. Никто бы не дал мне лицензии ученика-пилота, если бы меня не вылечили.
— И после этого ничего не случилось, да? — Габо отобрал его стакан, чтобы налить самогона. — Ни смертей, ни пыток, ни… тяжелых испытаний вообще говоря?
Дик молчал, свесив голову так низко, что Хельга видела позвонки на его шее, выступающие, как костяшки сжатого кулака.
Затем он вскинулся и, запрокинувшись, почти упав назад, осушил стакан и ударил им о стол. Почти сражу же его повело вперед, но он удержал равновесие и хрипло сказал:
— У меня есть лекарство. Лучше не бывает.
— Вот что делали люди, когда прапрапрадедушка Фрейда еще и не заглядывался на его прапрапрабабушку. Спасибо старику Ною за то, что придумал пойло! — вдох, глоток, выдох. Грегор потянулся за сушеной рыбой и увидел на глазах Дика слезы.
— Я не про пойло.
— Это вера, да? — прищурилась Хельга.
— Со дэс, — кивнул Дик. — Когда… когда терпеть уже невозможно, это все, что остается. Верить, что все не зря. Что никто не… исчез так просто… И ничья боль не была напрасной…
Он вытер лицо рукавом и продолжал:
— Не то чтобы я сам боялся исчезнуть. Порой даже кажется, что для меня было бы лучше… исчезнуть. Как вот сейчас. Но как подумаешь, о всех… об этих людях, детях, там, в Минато, особенно маленьких, как подумаешь, что у них была только боль, а потом — ничего… А эти уроды еще смеют говорить, что это Бог виноват, если дал им страдать. Они смотрят каждый день в лицо убийцам и говорят, что это Бог виноват, а мы, значит, такие все поганцы, раз в этого Бога верим… По ним, так я должен верить, что всех моих… просто порешили и все! Я должен верить, значит, что Пауля просто порешили — и все! С концами! Ладно, все мои — ему чужие, но Пауль-то ему родной, та ма дэ би, брат, та па дэ дяо! Я ему покажу… Я им всем покажу!!! Яцура га сиздзикомаэтэ мисэру ё!
Его шатало вперед и назад, лицо было мокрым от слез и покрытым красными пятнами, веки и губы припухли, глаза налились кровью. Он бы выглядел смешно, если бы это не было страшно.
— А если они откажутся, — спросил Габо. — Если ты не заставишь их верить?
— Тогда просто позатыкаю всех. Ну или умру, но постараюсь всех позатыкать. Слишком много страдания вокруг, чтоб так просто дать им тарахтеть о своей Клятве, бэра-бэра-бэра. Всех. До. Последнего.
— Но ведь тогда ты проиграешь, — Габо наклонился вперед так, что они почти соприкасались лбами. — Ты уже проиграл, если так думаешь.
— Почему? — прошептал Дик почти неслышно.