— Мы их здесь не остановим, — сказал Нордстрем.
— Нет, конечно. Мы передадим сигнал на все навеги, какие только ходят между Биакко и Гэнбу.
Холмберг опять пробормотал что-то по-аллемански.
— Митэ-э! Митэ-э! — закричал вдруг кто-то из гемов, ладивших удочки на корме.
Все повернули головы сначала к нему, а потом — туда, куда он показывал.
— Да-а, — только и сказал Холмберг, явно выразив тем самым общие эмоции. А потом быстрее всех рванул наверх, в свою рубку связи.
От края и до края неба во весь горизонт, как в видении Иоанна Оксонского, вставала огромная волна. Дик прежде не видел такой. Она поднималась настолько равномерно, что даже не сразу была заметна — и если бы не косой луч, брошенный заходящим солнцем сквозь толщу воды, её можно было бы вообще не разглядеть.
— Всем сохранять спокойствие! — прозвучал из динамика голос Холмберга. — Пристегнуться к леерам! У кого нет страховочных поясов — бегом под палубу! Задраить все люки! И повторяйте за мной: Отче наш… сущий на небесах…
Он ещё не успел закончить молитву, как на «Фаэтон» обрушился ветер, который волна гнала перед собой. А потом палуба накренилась и навега словно бы пошла вверх. Мимо пристегнутых к трапу Дика и Бадриса пронеслась незакрепленная бочка — и, никого не задев, канула в воду. Кто-то из гемов, пристегнувшихся у борта, закричал — он не удержался на ногах и теперь висел на страховке над сорокапятиградусным склоном палубы. Ветер исчез, навега выровнялась, небо наполнилось тишиной — а потом палуба с тем же креном пошла вниз, навстречу новой волне. От скольжения вниз снова родился ветар. Так странно было видеть эти волны в ясный день, так неестественно было беспомощное ожидание — опрокинут или нет? — в тишине, когда никто больше не решался и крикнуть, что Дик, стиснув пальцами трап, запел:
К его удивлению, Черпак, чуть ли не повисший на леерах у борта, подхватил:
Короткое мгновение тошноты — когда в нижней точке между волнами словно сдвинулся центр тяжести — надсадные вопли стыковочных узлов на пределе возможной нагрузки, жуткое зрелище носа и кормы, готовых свернуться в трубочку, накрывая всех железом — и новый тяжеловесный, медленный взлёт…
— Это в точку! — заорал на верхней палубе Холмберг. — Если нас сейчас не опрокинет, слова мне запишешь!
Следующий разрыв между спуском и взлётом был не таким ужасающим, как в первый раз, когда казалось, что навега переломится в хребте. Волны делались положе и расстояние между ними было больше.
Гемы пели теперь все, и ветер, рожденный волнами, нёс их высокие голоса от носа к корме.
— Краб! — закричал Лапидот, — Давай нам снежный краб, море! Давай много!
На пятой волне было уже совсем не страшно, а только весело. Все понимали, что навега уже не рискует перевернуться. Все, кто знал слова — пели, кто слов не знал — били ботинками в палубу, отстукивая ритм.
Пресловутая седьмая волна оказалась ласковой по-сестрински. Бадрис отстегнулся и взбежал по трапу на верхнюю палубу. Дик, ослабев от страха и восторга, просто сел на ступени.
— Никому не отстегиваться, пока волна не пройдёт! — крикнул сверху Торвальд.
— Уох-хоу! — Холмберг отчего-то засмеялся. — Я поймал сигнал бедствия, господа! Знаете, что случилось?
— Шиман второпях перегрузил носовую секцию, — полным отвращения голосом сказал Торвальд. — И его перевернуло. Не понимаю, чему тут радоваться.
— Его не перевернуло, — давясь смехом, сказал Холмберг. — Ему хватило ума отстыковать носовую секцию. И кормовую заодно. Она впилилась ему в борт и вдребезги разнесла винты. Теперь именно он болтается посреди океана как говно в проруби. Без руля, без ветрил и без добычи.
— А на нас прёт волна крабов, бегущих от подводного извержения, — Торвальд вздохнул. — Блеск.
— Если бы цунами Шимана перевернуль, — сказал Лапидот, — я бы испыталь совсем нехристианский радость. Но если его не перевернуль, мы идём оказывать помощь, йо?
— Придётся, — Торвальд, видимо, так и не переменил кислое выражение лица. — Крабы идут фронтом и держатся ближе к берегу, так?
Бадрис кивнул.
— Значит, мы их всё равно не упустим.
— Ты стал таким примерным христианином под влиянием младшего матроса Огаи? — поддел Холмберг. — Лично я вовсе не хочу потеть ради этого урода. Он в своих водах, как он нам три часа назад любезно разъяснил. Вот пусть его тут свои и спасают.
— А ради его глайдеров, Кьелл? Ради пары прекрасных глайдеров ты бы попотел? И ради нашей добычи?
— Ради пары глайдеров, если они не утопли — попотел бы. Только кто ж нам их отдаст.
— Отдадут, — усмехнулся Торвальд. — Вот увидишь. Господин Лапидот, выжмите из машины всё, что можно. Курс — семнадцать на юго-восток.