А впрочем, охота уже началась,
Лети, мой голубь, лети!
Он пел, старательно проговаривая, даже слегка растягивая "л", словно боялся насмешить людей своим акцентом и испортить песню; следуя правилам не разговорной, а классической латыни: «c» везде произносить как «к», а «t» — везде как «т». Это придавало слогу песни особую, хоть и непривычную для Рэя, чеканность.
А, белый город, священный сон, больное сердце земли:
"Ведь ты хотел к Голгофе, Раймон — вставай, за тобой пришли.
Ты шел куда-то с крестом, Раймон?
Так вот, мы уже пришли."
Раймон — это было его имя, уже десять лет его имя. Он не грезил об Иерусалиме. Христианам и мессианским евреям с Бет-Геулы было запрещено даже приближаться к Старой Земле, которую они покинули в ходе Эбера. Рэй хотя бы с орбиты Марса видел голубую звезду — когда войска Рива через Терранский сектор перебрасывались к Анзуду. Для Дика же и Рим, и Иерусалим сошлись в этой голубой точке, за сотни и сотни парсеков отсюда. Он мог только петь.
В сиянье, не то в лохмотья одетый, еще продержись, паладин:
А, Симон Киринеянин, где ты, зачем я совсем один?…
Но Симона нет, а внизу — все братья, то цирк, и праздника ждут.
Махни рукой им, ты должен сказать им, что знаешь — они дойдут.
Что ж, они дошли, и Рэй был тому свидетелем. Он не входил более в терранский сектор — во второй раз к Анзуду их перебрасывали через Аэндор — но он говорил с людьми, которые видели своими глазами слегка светящийся силовой купол над Иерусалимом, входили в храм Гроба Господня и целовали камни на площади Святого Петра в Риме.
Потому что все мы забыты в плоти земной. А там, у Тебя, я был бы рад
Маленькой чести — праведной смерти, благу, единственному на свете,
Когда эти стены нас более не защитят.
Мальчик допел и умолк, потом вдруг порывисто вскочил и побежал прочь из кают-компании.
Молчание, которое воцарилось за столом, было сущей пыткой. Если кто и нашел бы в себе силы прервать его — то одна эта женщина, которая сверху была из фарфора, а внутри — из стали. Отпустив плечи сына, она выпрямилась и сказала:
— Ну что ж, господа… Пилоты скоро начнут готовиться к прыжку, и совсем скоро мы дойдем до точки перемены курса… Поэтому я приняла решение о вашей судьбе и предлагаю его на ваш суд.
Гемы подняли головы, Том перевел им сказанное, а леди Констанс продолжала:
— Вы нарушили законы Империи, и справедливость требует передать вас, как и говорит капитан Хару, в руки Синдэна для дальнейшей депортации. Но мне не нравится это решение, хотя я и готова на него как на крайнюю меру. Возможно и другое — так же нелегально доставить вас на любую из имперских планет — этого я ни в коем случае не буду делать, потому что как доминатрикс должна первая соблюдать закон. Я предлагаю следующее: вы все принесете мне личную вассальную присягу и отдадитесь под мое покровительство. Я буду вашим ходатаем перед имперским судом и инквизиционной комиссией, а вы станете моими подданными и поселитесь в моем владении, на планете Тир-нан-Ог.
— А там… живет много гемов, сударыня? — робко спросил Том, старший из четверки.
— Ни одного. Пока. У нас не было резона привлекать иммигрантов. Но с этого года я подниму вопрос об иммиграции в коммунах моих городов.
— То есть, мы… совсем одни[23]?
— Первое время — да.
— Зачем вам это, о-химэ-сан[24]? — спросил тэка.
— Я предлагаю это потому что не вижу иного способа помочь вам и соблюсти закон.
Гем перевел ее слова и тэка еще тихо посовещались между собой, а потом старшина спросил так, словно ему тяжело было решаться задавать этот вопрос:
— Скажите, миледи, мы должны подчиняться, кроме вас, Папе?
— А что это тебя так коробит? — не выдержал капитан Хару. — Небось, когда вкалывал на шахте, подчинялся всякой сволочи и не пищал. А из рабства тебя православные вытащили, никто другой.
[23] В палочки для еды тиби, как и в японском языке, нстоящее и будущее время — одно и то же.
[24] Приблизительно соответствует титулам «княжна», «принцесса».