И мама уже бежала к турнику с криком:
— Тебе нельзя!
Я машинально подумала: «Ну, зачем она так? Зачем — чтобы и эти мальчишки знали, что Костя не такой, как они?»
Но мама всё повторяла:
— Доктор сказал… Отслойка сетчатки будет, ты ослепнешь …
И папе командовала:
— Сними же его!
Костя спрыгнул на землю сам, спружинил ногами — всё ловко, быстро, но видно было, что чувствует он себя снова неповоротливым, как мешок, и не знает, куда деваться.
Я наблюдала, стоя в распахнутой калитке.
Мама начала:
— Вот как вы без старших…
И тут они все меня увидели.
Мама сразу оказалась рядом со мной, схватила в охапку, в воздух подняла, потащила с Катькиного двора.
Я твердила:
— Это я об ветки, об ветки поцарапалась…
Папа пытался что-то сказать, пытался отнять меня. Мама, захлёбываясь негодованием, кидала ему, видно, повторяя его недавние слова, передразнивая:
— Ничего! Они там с ребятишками!
И, дёргая Костю за руку, вопрошала:
— Чего вас опять к этой шпане понесло? Во дворе, что ли, не сиделось?
У ворот Анны Ивановны я мельком увидела нашу машину. Папа, оказывается, заехал за мамой в Собакино, и они вместе приехали забирать нас.
В доме хозяйка снова доставала вату, перекись водорода. Говорила:
— Бывает, бывает всё. Дело молодое…
И маму учила:
— Она говорит, ветками снова поцарапалась. Как тот раз в малине. А ты ей и верь…
Мама возмущалась:
— Так как же «верь», я сама вижу…
Хозяйка отвечала миролюбиво:
— А иногда надо и глаза закрыть. Видишь-то видишь, а сама — как бы и не видишь… Вот мы сейчас ранки-то смажем, и заживёт всё, и следов не останется.
Костя рядом стоял и молча сочувствовал мне — пока папа не позвал его воду носить. Папа успел пройтись по дому и углядеть, что в кухне бак наполовину пустой.
Потом мы за столом сидели. Ужинали. Хозяйка робко говорила маме: