Мы с Костей переглянулись и чуть не прыснули.
Шурка спросил:
— Ну, мы пойдём? А то пора тренировку начинать…
Следующим у забора появился парень с пушистыми ресницами. Серёга Ужов. Я только кивнула Косте: мол, гляди, Серёга… А он увидел, что на него смотрят — и от забора метнулся в куст, спрятался.
В кусте раздалось властное:
— Ну?
Серёга, сникший, снова побрёл к забору и позвал:
— Костя, Лена…
И когда мы подошли, сказал:
— Простите меня, пожалуйста, я больше никогда так не буду делать!
Мы закивали поспешно:
— Простили, простили!
Серёга вздохнул и снова ушёл за куст.
Сразу же они показались с другой стороны — должно быть, с отцом, и вместе пошли по улице. Было слышно, как Серёга канючит:
— Меня же простили! Можно, я пойду на тренировку?
При этом он быстро-быстро перебирал ногами, чуть ли не бежал, чтобы успеть за высоким сутулым человеком, который молча уводил его с нашего края улицы. От Катькиного двора, от турника.
Костя закричал вдогонку:
— Мы же простили!
Но Серёгин отец его как будто и не слышал.
Лёня тоже подходил к нашему забору. Спросил у меня, как нога. Потом зачем-то стал объяснять:
— Вот, у нас здесь тренировка, у Малининых турник…
И вопросительно поглядел на Костю: мол, пойдёшь?
А Костя как будто не понимает, что его зовут. Или в самом деле не понимает?
Может, сердится ещё? У меня вчера как нога болела — я и то не сержусь.
Я Костю толкаю локтем: что, мол, стоишь? Иди тоже к Малинкиным — тренироваться! Мама не рассердится, я ей скажу, что ты здесь, рядом…
А Костя стоит — и ни с места.
Лёнчик потоптался ещё, сказал:
— Ёжик солёный.
Потом спросил — почему-то у меня:
— Ну, я пойду?