На скалах и долинах Дагестана. Перед грозою: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Вдруг он увидел быстро идущую к нему навстречу Аню. Она была в одном платье, с накинутым наскоро платочком на голове. Лицо ее было бледно, и на нем застыло выражение ужаса и душевного страдания.

— Анюта, куда ты? — изумился Павел Маркович, останавливаясь перед дочерью и заграждая ей дорогу. Та мельком взглянула ему в лицо и произнесла каким-то особенно жутко-спокойным тоном:

— Пусти, папа, не задерживай, мне необходимо его видеть.

— Зачем? Постой хоть одну минутку, подожди, дай сообразить, — забормотал Панкратьев, пораженный видом и тоном дочери. — Ну, зачем ты пойдешь, только себя расстроишь и его… ему вредно волнение… вернемся лучше… а, в самом деле, вернемся?

Он ласково взял дочь за руку, но она торопливо ее выдернула и, ничего не ответив, стремительно пошла дальше.

Панкратьев машинально пошел с нею рядом и с беспокойным удивлением заглянул в ее глаза.

— Папа, — заговорила вдруг Аня, — ты не знал, никто не знал, я сама даже не знала и только теперь поняла со всей ясностью, как я люблю его… Понимаешь, люблю… и теперь он умирает, а сам думает обо мне как о бездушной кокетке… Вчера на балу он объяснился мне, а я вышутила его… он обиделся, и вот… я должна его видеть, должна сказать ему, что я его люблю, люблю всем сердцем, пусть знает… Я скажу ему, если он умрет, я ни за кого не выйду замуж и останусь верна его памяти… Вот видишь сам, как важно мне увидаться с ним.

Панкратьев ясно увидел всю невозможность отговорить дочь и помешать ей в ее намерениях. Он не стал спорить и только счел нужным предупредить ее быть осторожнее.

— Помни, — сказал он внушительно, — ты должна собрать все свое мужество. Главное, постарайся не плакать и не позволяй ему говорить. Всякое чрезмерное волнение может сразу убить его, а я, вопреки словам Карла Богдановича, все еще не теряю надежды… Помни же об этом.

— Хорошо, папа, ты увидишь, как я сумею сдерживать себя. Ты останешься доволен, уверяю тебя.

В комнате больного, кроме священника и доктора, не было никого. Удовлетворив свое любопытство, все посетители мало-помалу разошлись. Священник, окончив свое дело, тоже собирался уходить, доктор ждал фельдшера, который должен был его сменить, чтобы отдать ему кое-какие приказания насчет дальнейшего ухода за больным. Колосов лежал, по-прежнему полузакрыв глаза, и хрипло дышал. Легким, неслышным шагом Аня подошла к кровати; опустившись перед нею на колени, она, осторожно взяв руку раненого, припала к ней долгим, горячим поцелуем.

Колосов вздрогнул и открыл глаза.

С минуту взор его оставался по-прежнему неподвижно-тусклым, но вдруг где-то в глубине зрачков вспыхнул слабый огонек, взгляд прояснился и бледная, страдальческая улыбка поползла по лицу.

— Спасибо, — едва шевеля губами, зашептал больной. — Как хорошо, что вы пришли… я очень счастлив… спасибо… все время думал… о вас. Да…

Он тяжело вздохнул и от изнеможения закрыл глаза, но через минуту снова открыл и устремил взгляд в лицо Ани, как бы спеша наглядеться на дорогие черты.

— Я пришла, — тихо и вразумительно заговорила Анна Павловна, — чтобы сказать вам, нет, тебе, — поправилась она, — тебе сказать, что я тебя люблю. Слышишь, люблю и всегда любила… и вчера, когда смеялась, тоже любила… верь мне, мой милый, дорогой, любила и люблю и буду любить… всегда, всегда, что бы с тобой ни случилось. Слышишь? Веришь?

На лице Колосова заиграла радостная, благодарная улыбка…

— Верю… Благодарю, — скорей угадала, чем услышала, Аня, — теперь я вполне счастлив.

Оба замолкли и смотрели в лицо один другому пристальным, проникновенным взглядом.

Панкратьев, доктор и священник, присутствуя при этой сцене, избегая смотреть в глаза друг другу, украдкой вытирали набегавшие на их глаза слезы.

— Ваше высокоблагородие, — услыхал вдруг Панкратьев за своей спиной чей-то сдержанный шепот. Он оглянулся и сквозь щель полуотворенной двери увидал лицо своего денщика Савелия, делавшего ему таинственные знаки.

— Что тебе надо? — недовольный, что его беспокоят в такую минуту, спросил Панкратьев, выходя к денщику в переднюю и осторожно запирая за собой дверь.

— Ваше высокоблагородие, позвольте доложить вам, — торопливым шепотом заговорил Савелий, — не прикажете ли послать за Абдулой Валиевым, как знать, может быть, он и поможет… старик дошлый, сами изволите знать. Многих он из наших выпользовал.

— Абдула Валиев? — в задумчивости переспросил Панкратьев. — Я и сам подумал о нем, да только как же с Карлом Богдановичем быть? Боюсь, обидится старина.

— Ну, на это, ваше высокоблагородие, смотреть нечего; из-за того, что господин доктор обижаться будут, не пропадать же его благородию, сами извольте рассудить…

— Ладно, ты прав, Савелий, спасибо, старина, за совет, будь что будет, все беру на себя, авось не съест меня Карл Богданович; орудуй, бери моего "Душегубчика" и гони сломя голову к Абдуле Валиеву, расскажи ему обо всем и зови как можно скорее приехать, скажи, мол, Павел Маркович просит, чтобы не мешкать, понял?

— Слушаюсь. Живо сполню, не извольте сумлеваться, только бы Бог помог, а Абдула вылечит, сами, ваше высокоблагородие, увидите.

Савелий ушел, а Павел Маркович снова вернулся в комнату больного. В скором времени явился фельдшер. Карл Богданович медленно и вразумительно, по нескольку раз повторяя одно и то же, объяснил ему, что надо делать, обещал часа через два зайти и, наконец, ушел в сопровождении батюшки. Панкратьев настоял, чтобы они взяли с собой и Аню, а сам остался караулить приезд Абдулы Валиева.

Наступила мертвая тишина, прерываемая только стонами и тяжелым дыханием раненого.

Павел Маркович, сложив на груди руки, сидел не шелохнувшись на диване, размышляя о том, как неожиданно и странно все это случилось. Его немного смущало поведение дочери; в тайне души своей он был недоволен ею. Недоволен за ее кокетничанье с Колосовым, за то, что она скрывала до сих пор от отца свои чувства, наконец, за ее приход к раненому, который, — Панкратьев в этом был твердо уверен, — наверно, породит множество сплетен и толков. Вместе с тем ему было чрезвычайно ее жаль. Несмотря на кажущуюся беспечность и веселость характера, Аня способна была на глубокое чувство, к тому же крайне упорна в своих решениях; обещание ее в случае смерти Колосова остаться верной его памяти могло быть не пустой фразой… Панкратьев знал это и не на шутку тревожился.