— Хорошо, — сказал Куликов.
Сели на лошадей и, провожаемые добрыми напутствиями Никодимыча, тронулись в путь — впереди Усман, за ним Куликов и позади всех Саша. Он испытывал сейчас новые и, как ни странно, довольно приятные ощущения. Лошадь ему попалась смирная. Седло было широкое и удобное. Саша повеселел. Покачиваясь в такт движения лошади, он подумал, что в таком путешествии, пожалуй, есть свои преимущества…
Натянув поводья, Усман повернулся к Куликову — лицо его, освещенное красноватыми лучами вечернего солнца, имело бронзовый оттенок — и произнес:
— Э, остановку надо сделать. Солнце зайдет — сразу стемнеет. Совсем поздно будет.
— В темноте боишься заблудиться? — шутливо спросил Куликов.
Усман невозмутимо ответил:
— Куда спешить? Лошади устали, — и, сделав движение плечом в сторону Саши, добавил: — Кичкина бола тоже отдых давать надо.
Если бы Саша знал, что «кичкина бола» в переводе с узбекского означает «маленький мальчик», он, наверное, смертельно обиделся бы; но он ничего не понялис нетерпением ждал возможности хоть на время избавиться от этого проклятого седла, которое давно уже не казалось удобным.
— Ну что ж, остановимся здесь, — согласился Куликов.
Сдвинув выцветшую тюбетейку на лоб, Усман почесал затылок и неуверенно произнес:
— Можно к Раджабу заехать.
— А кто он такой, этот Раджаб?
— О, это известный человек! — Усман улыбнулся, показывая крупные желтоватые зубы. — Он в здешних местах змей ловит.
«Ничего себе занятьице!» — устало подумал Саша. С трудам разжав запекшиеся губы, спросил:
— Для зоопарка, что ли?
Усман кинул на него странный взгляд и ничего не ответил.
Куликов поинтересовался:
— Далеко он отсюда?
— Э, совсем рядом.
— Тогда поехали.
Движением ног Усман тронул лошадь с места и сразу направил ее в узенькую, развилочку между двумя высокими барханами. Куликов и Саша последовали за ним. Судя по всему, этим путем не часто, но все-таки пользовались — некоторое подобие тропинки, по обе стороны поросшей сухой выгоревшей колючкой, извилисто уходило вниз, а барханы все выше поднимались над их головами. Казалось, они едут по ущелью. На вершине правого, круто обрывающегося склона разбежался в причудливом беспорядке саксаул, солнце просвечивало сквозь него, и на гладкой покатой стороне другого бархана рисовались странные приплюснутые тени, какая-то фантастическая, застывшая в самый напряженный момент схватка.
Ехавшие впереди Куликов и Усман вполголоса вели между собой разговор, до Саши долетали лишь отдельные фразы:
— И каких же змей ловит Раджаб?
— Здесь водятся гюрза, кобра…
— Ого! Давно он этим занимается?
— Лет пятнадцать.
— Старожил, выходит…
Свернули направо — тропа как-то сразу кончилась, и они выехали в относительно ровную лощину. Сразу бросился в глаза круглый, обложенный со всех сторон камнями колодец, над которым на столбиках возвышалась ветхая крыша, предназначенная, очевидно, для того, чтобы защищать его от песчаных заносов. Неподалеку стояла палатка, выцветшая, с прорванным в одном месте брезентом. Возле нее чернело некоторое подобие очага, сооруженного из камней; тут же высилась горка заготовленного впрок саксаула. Ни единой живой души вокруг. Полнейшая тишина.
Усман слез с лошади и сразу направился к колодцу. Взял стоящее сбоку старое, помятое, немало послужившее на своем веку ведро с привязанной к дужке веревкой; аккуратно перебирая веревку руками, начал спускать его вниз — в прохладно чернеющий провал. Опускал он, как показалось Саше, очень долго. Наконец где-то далеко внизу раздался легкий шлепок — ведро коснулось воды. Усман слегка подергал веревкой — зачерпнул. Упершись ногами, с усилием начал тянуть ведро наверх. Вытащив его, поставил на камень. Обернулся к Саше и жестом пригласил его: давай ты первый. Никак не ожидавший этого Саша смутился. В следующее мгновение он подумал, что Усман просто жалеет его — вот и предложил первым напиться. Конечно, жалеет. Как слабосильного. Мысль была оскорбительная. Первым побуждением Саши было отказаться, но он слез с лошади и подошел к колодцу. Опустившись на одно колено, чуть наклонил ведро. О, какой благословенный вкус имела вода! И как ее было много! Не надо считать глотки и терзать себя сомнениями, что в следующий раз не сможешь напиться… Оторвался, перевел дух — и снова прильнул к ведру. Наконец поднялся и отошел в сторону, вытирая ладонями мокрое лицо и счастливо улыбаясь. Вот теперь совсем другое дело. Теперь можно жить!
После того как напились все, Усман вылил оставшуюся воду в небольшое каменистое углубление, подвел к нему лошадей, которые, тоже начали жадно пить, а сам тем временем снова стал опускать ведро в колодец.