Так была пополнена в станице дружина. И теперь каждый вечер в клубе дежурило два-три человека с красными повязками.
Гарцевали, кружили по зеленому полю всадники.
Геннадий Петрович сосредоточенно глядел на своих питомцев.
С ним был Арефа, осунувшийся, загоревший, и скучающий секретарь партбюро.
Дело в том, что очень скоро в районе ожидались скачки. И Нассонову предстоял целый ряд тактических вопросов.
А я сюда пришел просто повидать Ларису.
Два скакуна подъехали к нам одновременно: Лариса на Маркизе и Чава на пегом коне.
Я приветливо улыбнулся Ларисе. Она устало ответила. Чава вообще был какой-то сумрачный.
Нассонов что-то им выговаривал. Оба как-то безучастно слушали, придерживая разгоряченных, нетерпеливо вздрагивающих коней.
— Я тебе говорю, Сергей! — повысил голос Геннадий Петрович.
Чава странно посмотрел на него и махнул рукой:
— А что я могу сделать?
— Вот те на! — вмешался Арефа. — Ты что, не можешь перелететь плетень, чтобы не сесть на него?
Сергей зло сплюнул.
— Нэ, ашунэс, ты что, с цепи сорвался? — удивился Денисов-старший.
— А, ладно! — Чава сделал резкий жест рукой и пришпорил коня. — Могу еще раз.
— А ты отдохни, — сказал Нассонов Ларисе.
Она слабо, натянуто улыбнулась. И, тронув Маркиза, шагом направилась к конюшне.
— Ты уж не кричи на своего, — пожурил Арефу председатель. — Устал, видать, парень.
— Устал! — отмахнулся Денисов. — Дурью мается. Какой — не знаю.
— Мне от него много не надо, — продолжал Нассонов. — Пусть только выступит. Для массовости. Вот за Маркиза я уверен. Тьфу-тьфу, чтобы не сглазить, в районе ахнут, разрази меня гром! Я ведь тоже не сидел сложа руки. Чижов из колхоза «XX партсъезда», говорят, выступать не будет. Конь захромал. Мокрицы.
— На чужую беду надеяться — свою найти, — сказал молчавший до сих пор Павел Кузьмич.
— Типун тебе на язык, — сплюнул председатель. — Ты мне Маркиза не сглазь! Этому коню не то что в районе, в области не найти под стать. Считайте, что главный приз скачек — в нашем кармане.
Повестка из прокуратуры пришла совершенно неожиданно, хотя я и ждал ее постоянно.
Разумеется, вскочил на мотоцикл — и в Краснопартизанск. Примчался раньше положенного времени, и следователь попросил немного обождать.
Раза два он выходил из своего кабинета, заходил в приемную прокурора и снова возвращался к себе, не обращая на меня никакого внимания. Я пытался что-то прочесть на его лице, но оно было бесстрастным, как раньше при допросах.
Ожидание становилось все более тягостным. Я был готов на все, лишь бы поскорее узнать, чем закончилось дело о смерти Герасимова.
И когда следователь наконец пригласил к себе, я, признаться, вошел в кабинет в состоянии полного упадка духа.
— Что я могу сказать, Кичатов? — посмотрел на меня следователь сквозь очки. Неестественно большие глаза, увеличенные сильными линзами, казалось, глядели осуждающе и недобро. У меня похолодело внутри. — Дело по факту смерти Дмитрия Герасимова прекращено.
Я сразу и не понял, хорошо это или плохо. И растерянно спросил: