— Наверное, нет. Температура у него большая.
После долгой паузы Павел вдруг сказал еще тише: — Хлипкий он парень. Тяжело тебе с ним будет.
— Еще неизвестно, каким бы ты был на его месте?
— Сам виноват, — безжалостно сказал Павел. — Автомат был в руках? Был. Мог бы пристрелить лося или отпугнуть очередью, и ничего не было бы… Растерялся, видно…
«Врешь. Я не растерялся… Разве мог я выстрелить в него?..» — сквозь боль и шум в висках мысленно возразил Виктор и вновь до последней мелочи пережил тот момент, когда изодранный осколками, обезумевший лось из последних сил тянулся к нему.
— Хотел бы я быть на его месте, — вдруг громко, как показалось Виктору, очень громко сказал Павел.
— Это еще тебе зачем? — насмешливо спросила Оля.
— Лафа, а не житуха… Лежи себе… Везет другим!
— Нашел чему позавидовать!
Павел долго молчал, потом другим голосом — испытующе-стеснительным сказал:
— Целую неделю был бы с тобой…
Он, видимо, потянулся к Оле, так как снова зашуршали ветки, и Оля сердито сказала:
— Еще чего? Иди-ка, давай! Отстанешь от бригады!
Несколько минут прошли в молчании. Виктор уже решил, что Павел ушел, как тот вдруг тихо произнес:
— Ты, Оля, не расстраивайся. Я обязательно вернусь за тобой.
Оля ничего не ответила. Павел подождал, потом резко протиснулся в шалаш и по-иному, беззаботно и снисходительно, как это делал всегда, спросил:
— Курганов, ты спишь? Ты не горюй, если самолета и не будет. Я приду за вами, вот увидите!
— Чего ты расстраиваешь больного?! — набросилась на него Оля. — Сказано, будет самолет, значит, будет. Подумаешь, спаситель нашелся! И без тебя обойдемся…
— Ладно-ладно. Не сердись. Мне же лучше. Не надо горб носилками гнуть. Ну, прощайте, не кашляйте!
Снова они остались вдвоем, теперь уже надолго.
Первые дни они почти не разговаривали. Пока у Виктора держалась температура, Оля по четыре раза в день давала ему порошки сульфидина, протягивала кружку с водой и вновь усаживалась у входа в шалаш. Когда подходило время обеда, она также молча расстилала перед Виктором полотенце, выкладывала сухари, ставила котелок с едой. Виктор не знал, когда она успевала разводить костер и варить кашу. Ему казалось, что Оля целыми сутками не сходит со своего места у входа в шалаш.
— А ты почему не ешь? — спрашивал он.
— Успею.
Однажды утром Оля поставила перед Виктором закоптелый котелок с дымящейся ухой.
— Окуни? — удивился Виктор. — Откуда?
— Из озера.
— На удочку?
Оля кивнула в ответ.
— Я тоже лесу и крючки захватил, — почему-то сообщил Виктор и рассердился на себя: «Зачем хвастаюсь, дурак? Какой толк от удочки, когда подняться не могу».
— У нас у каждого партизана удочка при себе, — сказала Оля. — Ты ешь, а то остынет.