Годы без войны. Том 2: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Музыка стихла. С трибуны зазвучали речи. Потом (та самая минута, с которой опять способность воспринимать все как будто вернулась к Сергею Ивановичу) гроб с останками неизвестного солдата, поднятый на плечи тех, кому выпала честь нести его, медленно поплыл к воротам Александровского сада и кремлевской стене. Ударили залпы пушек, и гроб опустили в могилу. Кто-то бросил на крышку гроба первую горсть земли. Потом еще, еще, пока вся могила не заполнилась ею. За спинами засыпавших не было видно, как они делали это. Но когда они расступились, над только что будто зиявшей раной было натянуто огромное красное покрывало. Покрывало сняли, и все увидели белую мраморную плиту, по которой золотыми буквами было выведено: «Здесь будет сооружен памятник — могила неизвестного солдата и зажжен вечный огонь славы». Оркестр заиграл гимн, и все стоявшие на площади как будто замерли — и от торжественных звуков гимна, и, главное, от величия этой минуты, какую переживала страна. Рана, нанесенная народу войной, вечным рубцом оставалась жить на теле его. В глазах людей стояли слезы. Под пережитым подводилась черта, и всем казалось (по силе испытанных ими чувств), что такого уже не может повториться, что человеческий разум одержит наконец верх над безумием.

К могиле понесли венки, и над белой плитой с надписью, закрывая ее, и над всей могилой выросла гора цветов. У подножия ее установили еще одну мраморную плиту. По ней надпись:

«ИМЯ ТВОЕ НЕИЗВЕСТНО,

ПОДВИГ ТВОЙ БЕССМЕРТЕН.

1941 павшим за Родину 1945».

Для Сергея Ивановича, уже далеко за полдень вернувшегося домой, все это увиденное и пережитое было как во сне: и минуты захоронения, и торжественные минуты парада, когда перед свежею еще могилой, перед горою венков и трибуной, на которой стояли руководители партии, члены правительства, прославленные полководцы Великой Отечественной войны, проходили маршем слушатели военных академий, моряки, пограничники, суворовцы. Метавшийся в поисках того, что он потерял и что надо было найти ему (как он говорил об этом шурину в деревне), он чувствовал, что он знал теперь, что ему делать в жизни; знал не в том конкретном значении этого слова, но вином — что впереди был свет и что он уже не потеряет из виду этот свет и будет идти и идти к нему, сколько бы трудностей ни пришлось вновь испытать ему. То, что понимал сейчас Сергей Иванович, он понимал душой; и он, расстегивая заледеневшими пальцами правой (и единственной у него) руки шинель, впервые за все последние месяцы улыбался той спокойной улыбкой, которую, казалось, невозможно было стереть с его болезненно-бледного лица.

— Наташа где? — спросил он у Никитичны, пришедшей раньше его и хлопотавшей на кухне.

— Сказала, только забежит к себе и придет.

— A-а, ну хорошо, хорошо, — ответил Сергей Иванов вич, продолжая улыбаться, тогда как в эти самые мину* ты Наташа, доставшая из почтового ящика открытку, извещавшую ее о том, что суд над Арсением назначен на середину декабря, стояла в своей новой квартире у окна, держа открытку в руках и не зная, радоваться или огорчаться ей. Она, как и Сергей Иванович, была счастлива в этот день; но известие о суде, которого она еще недавно так ждала, — известие это не входило в круг ее теперешнего счастья, а только разбивало его, и ей было грустно и не хотелось идти к отцу.

СВОЯ ДОРОГА

«Ни разу ни один из моих персонажей не закрывает окна, не моет рук, не натягивает пальто, не произносит при знакомстве традиционной формулы», — утверждал Марсель Пруст. Не будем спорить с французским классиком, согласимся только, что когда герои книг только тем и занимаются, что моют руки, закрывают или открывают окна, смотрят друг на друга или вдаль, обмениваются едва ли не каждый раз только традиционными формулами, когда автор стремится во что бы то ни стало воссоздать на страницах книги некое жизнеподобие, не вдаваясь в движения души героев, представить нам лишь внешнюю оболочку Жизни, а не ее существо— тогда его книга имеет всю видимость книги, но непонятно одно — зачем она написана? Что нам хотели сказать? Что иногда идет дождь, а иногда снег, а иногда светит солнце? Что люди бывают грустные, усталые, веселые, работящие, ленивые, честные, подлые, злые, маленькие, большие, умные, глупые? Но ведь когда мы имеем перед собой лишь подобие Жизни, а не ее существо — все это никоим образом не проходит через наше сердце, не задевает его. Как говорил Флобер: «Первейший долг романиста: открывать новое». Это мало кому удается, но это единственное из главных условий, без которого нет и не может быть живых персонажей, живых, а не картонных, что совсем не одно и то же. Я привел этот пассаж не из праздного злословья, а потому, что нынче выбрасывается ежедневно на книжный рынок такое обилие книг и так возрос общий уровень гладкописания, что порой и неясно читателю, кто идет своей дорогой, а кто имитирует творчество, не в силах вдохнуть в свое детище ни поэзию живой души, ни философию живой мысли.

В последние десятилетия было много споров о жизнеспособности романа. Хотя эти споры вроде бы ничем не кончились, они были очень полезны. Полезны прежде всего тем, что многие большие художники (от Михаила Шолохова до Франсуа Мориака) высказались в пользу романа, как неумирающей формы, высеченной из времени. Еще раз было авторитетно подтверждено самыми различными и самыми крупными художниками нашего века, что роман — самая плодотворная форма отражения действительности, что главное в нем — притягательное чувство жизни, что он помогает человеку противостоять судьбе, пробуждает милосердие и надежды, призывает людей к сплочению, служит делу поддержания жизни, а лучшие из романов несут в себе свет, способный осветить путь не одному поколению человечества.

Все душевные и физические силы всегда обреченного на поражение, но всегда надеющегося на чудо романиста направлены на то, чтобы высечь свое творение из цельного куска времени, как из глыбы гранита. В каком смысле я говорю о неминуемом поражении? Только в том, что изобразить реальную жизнь во всей полноте ее связей невозможно даже теоретически, как бы ни был гениален писатель и как бы полифонично ни было его произведение, а ведь именно к этому восходит сверхзадача всякого подлинного мастера. Но тут ничего не поделаешь, так уж устроен человек, что гритязапия его всегда непомерно велики и, может быть, в этом залог вечного движения вперед к недостигнутому или недостижимому, но все-таки — вперед!

Нет сомнений, что именно это максимальное напряжение воли и духа владело многими из тех художников, чьими усилиями был создан материк, который мы называем сегодня — советский роман. Он, этот роман, реально существует, живет в духовном сознании как советских, так и зарубежных читателей, и вряд ли нужно перечислять имена создателей того богатства, которым мы владеем. Отдельного разговора заслуживает роман, посвященный современности, — создать его по-особому сложно, но и потребность в нем наивысшая. Среди тех многих и разных современных прозаиков, чье творчество дает простор для наблюдений и размышлений о современном романе, — советский писатель Анатолий Ананьев.

Как романист Анатолий Ананьев дебютировал почти двадцать лет назад и уже прочно вошел в сознание не только русских читателей, его романы увидели свет на французском, немецком, испанском, украинском, чешском, польском, литовском, сербском, хорватском, болгарском, венгерском и некоторых других языках мира.

Вокруг романов Анатолия Ананьева не было шумных дискуссий, хотя и нельзя сказать, что они обойдены вниманием критики. Не секрет, что порой дискуссии рождаются, когда одна сторона говорит: «Дождь!», а другая: «Нет. Ветер!». Тогда как на самом деле на дворе идет дождь с ветром и обе стороны не лгут, хотя и не говорят всей правды, но если сразу признать объективную реальность — не получится некоторых дискуссий. В романах Анатолия Ананьева; продолжая начатое сравнение, есть и дождь, и ветер, и солнце, в затишье перед бурей, и сама буря, и героизм, и будничность, и монотонность, и яркость красок, словом, всего здесь намешано, и для дискуссий это очень неудобно. Да еще к тому же трудно определить: пишет Анатолий Ананьев «деревенскую прозу» (вырос в деревне, по специальности агроном), или «городскую прозу» (давно ведь горожанин, тем более за плечами богатый опыт фельетониста-газетчика), или, наконец, пишет он «военную прозу» (тут уж, как говорится, ему сам бог велел — семнадцатилетним младшим лейтенантом-артиллеристом принял он свой первый бой на Курской дуге, ранен, контужен, награжден, дошел почти до самого Берлина. Плюс к этому и отец, и дед его были солдатами). Увы, ни того, ни другого, ни третьего Ананьев не пишет, и вместе с тем — и то, и другое, и третье, так что волей-неволей приходится признать, что он пишет просто прозу, русскую прозу, которая в лучших своих проявлениях всегда была чужда внутривидовой тенденциозности. Она, эта проза, хотя и неудобна для расфасовывания духовной пищи, но необходима читателям, склонным к самостоятельной работе мысли, честно стремящимся к познанию бесценного для каждого человека его собственного «я», читателям, не заленившимся душой, не успокоившимся в том смысле, о котором Лев Николаевич Толстой говорил, что спокойствие — это душевная подлость.

«Я думал, как сложна человеческая жизнь, сколько в ней зла и сколько добра, приносящих страдания и радость людям, и какою нужно обладать сплою, чтобы вот так, как Евгений Иванович, не растерять с годами лучшие чувства, какие, впрочем, есть в каждом из нас, иногда разбуженные, иногда неразбуженные, иногда придавленные судьбой. «Взял и приехал, — рассуждал я, еще и еще возвращаясь мыслью к Евгению Ивановичу, — и все как будто просто. Да со злом ли в себе он боролся? Нет. Ок не давал успокоиться своей душе». Я невольно примерял свою жизнь к жизни Евгения Ивановича и с грустью думал, что сам я ничего, в сущности, не сделал из того, что мог бы сделать хорошего в жизни людям», — размышляет герой романа «Версты любви» Алексей Петрович Пономарев, расставаясь с случайно встретившимся ему в командировке Евгением Ивановичем Федосовым, человеком по первому впечатлению странным, а на самом деле (к этому выводу приходит после серьезных раздумий и сам Алексей Петрович) — по-настоящему живым, чувствующим чужую боль почти как свою и, по мере своих возможностей, пытающимся эту чужую боль облегчить.

На мой взгляд, одной из главных удач этого многосложного и очень искреннего романа Анатолия Ананьева явилось то, что он сумел показать Федосова не сверхдобродетельпым святошей и не, если можно так сказать, еще одной вариацией на тему «князь Мышкин», а в общем-то довольно обыкновенной личностью, просветленной любовью, черпающей именно в любви свою силу, именно ею поднятой на достойную человека высоту; и с этой высоты, довольно «просто» решающей казалось бы неразрешимые житейские задачи.

Жизнь и скитания Федосова, его откровенный рассказ-размышление заставили Алексея Петровича Пономарева взглянуть на себя как бы со стороны, с большей степенью беспристрастности. Есть в судьбе каждого человека ключевое событие, от которого во многом зависит и его дальнейшая жизнь, и формирование его характера. Как правило, такие события случаются с нами в детстве или юности, гораздо реже в зрелые годы. Если это случается в зрелые годы, то чаще всего происходит резкий слом характера, переход из одной крайности в другую. В романе «Версты любви» взят вариант, наиболее типичный для судьбы человека. Например, таким ключевым событием для судьбы Федосова была его встреча с Ксенией. Накануне девятнадцатилетний лейтенант Федосов провел самый удачный в своей фронтовой жизни бой с фашистскими самоходками за село Гольцы. Встреча с замечательной, чистой Ксенией принесла ему несчастливую любовь, которая осветила его дальнейшие скитания, сделала их верстами любви. В свои девятнадцать лет более молодой по году рождения Алексей Пономарев, будучи агрономом в селе Долгушино, сошелся в поединке с матерым мироедом Степаном Филимоновичем Моштаковым и его семейкой, прибравшей к рукам не только Долгушино, но и многое другое в районе. Пономарев потерпел поражение, Моштаковы обвели его вокруг пальца, одурачили перед всеми, фактически выкинули из занятой ими грядки, как сорную траву, вырвав с корнем. «Зло живет в людях, и оно страшно тем, что зачастую добро оказывается бессильным перед ним. Вы скажете, что все это не так, что наказаны же и Моштаковы, и Андрей Николаевич. Верно, наказаны, но прежде был ими наказан я, и, знаете, иногда отрубают голову, а иногда, и это невидимо для других, отрубают душу, и ты уже опустошен на всю жизнь» — так определит потом итог этого давнего своего поединка со злом Алексей Петрович Пономарев, благополучный работник столичного главка, инспектирующий по долгу службы колхозы, благополучный семьянин, вроде бы благополучный гражданин, во всяком случае нигде за ним не проглядывает никаких явных грешков. Вроде бы его не за что и осудить, но он сам себе судья, ибо осознает, что, видимо, жил не так, как мог бы жить, не в полную силу нравственной и гражданской активности, которая была ему по плечу» Собственно, этими размышлениями Пономарева, которые я приводил выше, и закапчивается роман. Почти заканчивается. И мог бы вполне закончиться, но Анатолий Ананьев, со свойственной ему резкостью и, я бы сказал, творческим бесстрашием, делает еще один, новый сюжетный ход: открыв дверь в свое купе, уезжающий из Калинковичей Пономарев вдруг видит своего заклятого врага — бывшего начальника районного земельного отдела, зятя старика Моштакова, Андрея Николаевича, того самого, что кидал в пего на ночной реке поленьями, чтобы «попужать». Таким образом писатель как бы дает возможность своему герою отыграться, и мы верим, что теперь Пономарев непременно победит.

Борьбе за торжество правды не только в душе отдельного человека, но и в обществе посвящена жизнь героя романа «Межа» Николая Богатенкова. Как и Алексей Пономарев, Николай Богатенков тоже сталкивается с мироедом, но его столкновение с Минаевым носит несколько другой оттенок, нежели столкновение Пономарева и Моштакова. Здесь нет той определенности, здесь все гораздо запутаннее, тоньше, сложнее, значимее. Минаев умен, знает, чем жив человек и что ему надо, он вроде бы тоже борется за торжество правды не только в душе отдельного человека, но и в обществе, но при этом почему-то хранит у себя под избой еще со времен гражданской войны боеприпасы и оружие, на всякий случай… ждет своего часа. Не дождался и не дождется, но Николай Богатенков пострадал от взрыва минаевских боеприпасов, и в этом смысле они не пропали даром. Ничто на этом свете не пропадает — ни хорошее, ни плохое — все отзовется рано или поздно. Можно сказать, что эта мысль одна из главных во всех романах Анатолия Ананьева.

Не менее напряженной духовной жизнью, чем Алексей Пономарев и Евгений Иванович Федосов («Версты любви»), чем Николай Богатенков и Егор Ковалев («Межа»), живут и герои романа «Танки идут ромбом» подполковник Табола, капитан Пашенцев, лейтенант Володин. Конечно, по сравнению с героями «Межи» или «Верст любви» их общественное положение и предназначение более определенно: у них у всех один явный враг, враг смертельный, и перед ними стоит одна задача — уничтожить его физически. Русской литературе повезло на писателей-артиллеристов: не говоря уже о Льве Николаевиче Толстом, достаточно вспомнить писателей наших дней — Юрия Бондарева, Григория Бакланова, Василия Быкова. Анатолий Ананьев со своим первым романом «Танки идут ромбом» с ходу вписался в этот ряд писателей, создавших правдивые, талантливые книги о Великой Отечественной войне. С выходом в свет романа сразу же стало ясно, что пришел прозаик со своим миром, своим голосом, своей болью и своим пониманием предназначения литературы.

В романах «Танки идут ромбом», «Межа», «Версты любви» много общего. В них есть та структурная однородность, которая всегда отличает работы подлинно оригинального мастера, есть круг заветных мыслей, образов, идей, которые, собственно, и создают магнитное поле не какой-то безличной, а именно ананьевской прозы. Главной чертой этой прозы мне представляется ее духовность, умение писателя видеть за поступками и словами своих героев движения их души, кстати сказать, не всегда согласующиеся с этими поступками и словами в прямой зависимости А. Ананьев — писатель активной гражданской позиции, он верит в воспитательную миссию литературы, и чувство ответственности определяет его лицо.

Анатолия Ананьева порой упрекают в «излишней драматизации» его романов. Что можно ответить на этот упрек? Да, в романах Анатолия Ананьева много людей умирает. Некоторые люди в его романах получают увечья, не так часто, как это случается в жизни, но все-таки получают. Что же делать? Не знаю. Так же, как и не знаю, почему смерть того или иного героя — «беллетристический нажим». А если уж говорить о жизни и литературе в сравнительном сопоставлении, то придется признать, что законы управляемости отдельной человеческой судьбы имеют мало общего с логикой развития судеб литературных героев. И Анатолий Ананьев очень хорошо это знает, чувствует, и именно это знание, кажется, пугает критиков. Конечно, трус майор Грива из романа «Танки идут ромбом», торжествующий якобы свою победу в бою, мог бы не подходить к подбитому немецкому танку и не похлопывать его панибратски по холодной броне и по короткому стволу пулемета, который, казалось, был ему теперь не страшен, и тогда бы он остался жив. Ксения из романа «Версты любви» могла бы и не прыгать с крыши и тогда бы не получила увечья. Могли бы и не палить свинью на соседнем дворе, и тогда не загорелась бы минаевская изба и не пострадал так тяжело Николай Богатенков из романа «Межа». Не будь в романах Ананьева подобных случайностей, они были бы более гладкими, ровными, в них было бы больше той литературной степенности, о которой часто пекутся критики и которая почему-то считается признаком хорошего тона. Но тогда, не будь всего этого, в романах Ананьева не было бы и того присутствия тайны жизни и смерти, которое есть сейчас и которое, на мой взгляд, бесценно. Это тем более важно, что А. Ананьев пишет не внешние приметы событий, а духовную жизнь своих героев. Именно это стремление к постижению духовной жизни наших современников делает романы Ананьева остросовременными, остросоциальными по своей сути.

«В характере людей так ли, иначе ли, но всегда отражается характер времени, в какое они живут» — эта простая и верная, как формула, мысль Анатолия Ананьева, высказанная им в романе «Годы без войны», во многом определяет авторский взгляд на жизнь. Именно в этой взаимосвязанности общего и частного видится мне основа того принципа многомерного изображения действительности, который дорог писателю не только потому, что определяет его стиль, но и потому, что он, этот принцип, продиктован его мировоззрением. В новом романе Анатолий Ананьев безусловно продолжает целый ряд тех духовных силовых линий, что занимали его в романах «Танки идут ромбом», «Версты любви», «Межа».

Особенно интересно в этом смысле начало второй книги романа «Годы без войны» — подробное описание событий весны и лета 1966, года. Почему писатель выбрал именно этот, столь короткий отрезок времени, случаен ли его выбор? Нет, не случаен. Выбор сделан не только сознательно, но, я бы даже сказал, подчеркнуто сознательно… Вот что пишет об этом времени сам автор: «Несмотря на дела частные, какие всегда происходили и будут происходить в отдельных семьях (у Галины ли с Лукиным, у Наташи и Арсения, у Дементия, Виталины, Дорогомилина, старого Сухогрудова, или профессора Лусо и тех, кто так ли, иначе ли связан с их домами и деятельностью), есть общенародная, государственная жизнь, где все частное растворено и подчинено одной общей цели. Цель эта — всеобщее благополучие, и движение к ней лежит через цепь событий, к которым привлекается внимание всех людей. Для москвичей весной этого года событием таким было прибытие с официальным визитом в Советский Союз президента Французской Республики генерала Шарля де Голля». Развивая далее свою мысль, писатель отвлекается от времени действия романа, становится на позиции сегодняшнего дня и уже с этих, новых высот оценивает описываемое им событие во всей его объективной исторической полноте. Он пишет о том, что в те дни визита в Москву генерала де Голля мало кто предполагал, что именно с этой встречи на высшем уровне начался по инициативе Советского правительства период новой политики дружеских контактов и связей между государствами, политики, которая через десять лет привела мир к подписанию в Хельсинки Заключительного акта по безопасности и сотрудничеству в Европе. Таким образом, свободно перемещаясь из одного временного слоя в другой, Анатолий Ананьев дает нам как бы в едином сплаве прошлое, настоящее и будущее не только своих героев, но и общества, в котором они живут. В этой связи нельзя не заметить, что роман «Годы без войны», не будучи романом политическим в прямом значении этого термина, настолько масштабен по общему охвату жизни, что содержит в себе мощную концентрацию основных примет нашей эпохи. В романе действуют люди вроде бы обыкновенные, непричастные к решению задач государственного масштаба (пожалуй, кроме дипломата Кудасова — персонажа второстепенного как в романе, так и в политической жизни), но личное, индивидуальное, глубоко интимное в их жизни воедино переплетается с общегосударственным. При этом не всегда переплетается идиллически. Автор смело идет на заостренное, парадоксальное несовпадение двух, если можно так сказать, амплитуд — тех, что связаны с происходящим вне и внутри человеческой души.

Живой интерес романиста вызывает интеллектуальная жизнь общества. Обращаясь к героям, чьи профессиональные интересы соприкасаются достаточно близко (научные работники, литераторы, дипломаты), Анатолий Ананьев щедро насыщает страницы романа размышлениями о прошлом и будущем России, о сути национальной гордости и национального самосознания, о путях развития современной цивилизации. Круг персонажей, которых объединяет фигура маститого профессора историка Лусо, — широк, но при этом очень неоднороден. Есть среди них и такие, чьи устремления автор едко называет «гуманитарно-патриотическими» и чью деятельность нельзя квалифицировать иначе как иллюзию деятельности, профанацию ее. Романист вкладывает немало сарказма в живописание доморощенных пророков типа аспиранта Никитина, весь духовный багаж и вся шумная слава которых основаны на более чем зыбком фундаменте— на слухах о существовании у них «острой» рукописи, якобы отвергнутой издательствами.

Еще незаконченный роман «Годы без войны» продолжает втягивать под свои своды все новых и новых героев. Развивая намеченные ранее сюжетные линии, Анатолий Ананьев вводит мотивы и коллизии, которые, характеризуя атмосферу и реалии середины шестидесятых годов, непосредственно перекликаются с днем сегодняшним.

Каждый писатель мечтает о своей Большой» книге, многие никогда так и не доходят до нее. Думается, что «Годы без войны» для Анатолия Ананьева явятся именно такой работой.

В своем известном эссе «Романист и его персонажи» уже упомянутый выше Франсуа Мориак заметил: «Многое нужно простить писателю за тот риск, на который он постоянно идет. Потому что писать романы совсем не безопасно. Романист каждый миг ставит на карту свою личность, свое «я». Как рентгенолог подвергает опасности свое тело, так писатель рискует самой целостностью своей личности». Мне кажется, что это суждение применимо только к настоящим романистам, таким, как Анатолий Ананьев, — в его произведениях очень сильна нота личной боли, утраты и борьбы. Видимо, поэтому в нашей критике часто писалось, что романы Ананьева носят автобиографический характер. Думаю, что это неверно. Конечно же, и «Танки идут ромбом», и «Межа», и «Версты любви» опираются на опыт его собственной жизни и произошли в результате сплава впечатлений от пережитого писателем, его мыслей, его фантазии при поддержке не только одного его таланта, но и всего объема уже добытой прежде поэзии и философии, культурного и художественного опыта. И вместе с тем, как остроумно заметил один американский писатель: настоящий роман не более автобиографичен, чем «Приключения Гулливера».

Говоря о самостоятельности того или иного современного художника, мне кажется, надо прежде всего выяснить его зависимость от прославленных мастеров, его способность к преемственности, надо прежде всего ответить на вопрос, какие уроки взял он у классики, в каком русле идет? Но при этом ни в коем случае нельзя сравнивать нового писателя с его любимым классиком, нельзя накладывать его жизнь и его пристрастия на опыт великого мастера — в таком сравнивании всегда есть натяжка и такое сравнивание всегда вызывает раздражение и приносит вред прежде всего писателю, которого сравнивают с классиком, потому что получается невольное противопоставление. Ничуть не лучше, когда нового художника записывают в какую-нибудь школу: «школу Толстого», «школу Чехова», «Школу Бунина», «школу Горького» или, вот совсем свежий пример, «вологодскую школу». Любому всерьез работающему в литературе художнику ясно, что так называемые школы придуманы критиками для удобства раскладывания по полочкам, ибо школы могут существовать только для копиистов, а всякий самобытный художник учится у всего мира и все равно работает по-своему, все равно видит своими глазами, а не через светофильтры — в этом сущность новизны каждого настоящего таланта, залог свежести его взгляда на окружающую жизнь, а значит, и оправданности, и необходимости его существования в ряду других художников, среди которых возвышаются и гиганты-классики. Я думаю, что Пушкин, Лев Толстой, Чехов существуют для нас как звезды, по которым должно ориентироваться в пути, но даже очень хорошие копии их великих творческих достижений бессмысленны, да и невозможны, потому что задача каждого нового писателя — отразить свое время. А время, как известно, не стоит на месте, и каждое следующее мгновение, словно вода в реке — «последняя из той, что утечет, и первая из той, что прибудет…»