В личном письме Брандту от 12 июля 1848 года Илья Гаврилович впервые сообщает, что врачи, боясь за состояние его здоровья, не рекомендуют возвращаться в Петербург через Охотск и далее сухим путем, так как поврежденные легкие могут не выдержать нездорового климата и длительной езды на лошадях. Оставался один путь — перебраться на остров Ситху и оттуда, воспользовавшись кораблем компании, вернуться на родину.
30 сентября 1848 года Илья Гаврилович Вознесенский на корабле "Атха" покинул остров Ситху и, совершив кругосветное путешествие, 22 июля 1849 года благополучно прибыл в Кронштадт.
Десять лет Илья Гаврилович Вознесенский не был на родине. Из них девять он, выполняя задания Академии по сбору естественных и искусственных произведений природы и человека, провел в Северо-Западной Америке, на Камчатке, Курилах и прилегающих районах крайнего северо-востока России.
Благодаря его упорству и старанию музеи Академии обогатились редкими собраниями, которые и по сей день служат науке. Им было собрано и доставлено в Зоологический музей около 6 тысяч экспонатов; в Ботанический музей — свыше 7 тысяч; в Минералогический — почти тысяча; в Этнографический — свыше тысячи.
Все коллекции были превосходно препарированы, законсервированы и упакованы, что позволило современникам считать их лучшими собраниями музеев.
Заслуги Ильи Гавриловича Вознесенского были несомненны, и Академия решила хлопотать о награждении исследователя. В 1851 году в представлении Академии было записано: "Конференция Академии наук свидетельствует, что многотрудное поручение последней экспедиции исполнил Вознесенский с самоотверженностью и совершенным успехом.
Ученые плоды этой замечательной экспедиции богатством, разнообразием и важностью превзошли все ожидания Академии. Собранные им предметы из трех царств природы и по части этнографии заключались в 150 ящиках, доставивших богатейший материал нашим ученым-естествоиспытателям. Множество новых видов животных и растений уже описаны; число их дойдет до 400 и более…
И. Г. Вознесенский в последние годы жизни.
…Сверх того, он обучал искусству препарирования многих лиц, проживающих в тех краях, которые продолжают ныне по его наставлениям собирать для Академии естественные произведения.
Столь редкий пример самобытного дарования и добросовестного исполнения обязанностей и столь вещественная польза, принесенная десятилетним путешествием Вознесенского, подвергавшего жизнь свою из любви к науке беспрерывной опасности и расстроившего свое здоровье, вынуждает… представить о заслугах его Академии на начальническое внимание…"
Вознесенский вернулся в Петербург, когда с должности консерватора ушел Шрадер. Казалось бы, за долголетнюю плодотворную работу и большие заслуги Академии следовало бы не только просить орден, но назначить Вознесенского консерватором. По это простое дело в царской России оказалось невозможным. Человек, совершивший научный подвиг, сделавший то, что под силу лишь целой экспедиции, не мог запять место консерватора, так как он принадлежал к низшим социальным кругам. Академик А. А. Штраух, который в 80-х годах был директором Зоологического музея и который высоко ценил заслуги Вознесенского, писал, полностью соглашаясь с такими порядками, что Илье Гавриловичу "ни происхождение, ни воспитание не давали права занять классной должности…".
Лишь настойчивые усилия Ф. Ф. Брандта и других академиков позволили добиться по "высочайшей милости" разрешения в 1852 году зачислить И. Г. Вознесенского на действительную службу с производством в чине коллежского регистратора, а в 1853 году за выслугу лет ему "пожаловали" чип губернского секретаря. Несоизмеримы были и награды и "титулы" в сравнении с содеянным.
Получив действительную службу, переселившись наконец из академической каморки в небольшую квартиру, которую облюбовал еще накануне экспедиции, Илья Гаврилович в 1858 году женился, по уже через три года овдовел, оставшись вдвоем с малолетней дочерью Надеждой.
Житейские невзгоды подтачивали здоровье. Не хватало средств на обучение дочери, на врачей и лекарства. В ночь с 17 на 18 мая 1871 года, успев до болезни дать нужные советы по сбору коллекций Николаю Николаевичу Миклухо-Маклаю, отправлявшемуся к южным островам Тихого океана, Илья Гаврилович скончался.
На Смоленское кладбище его провожали тринадцатилетняя дочь, академик Федор Федорович Брандт да два сотрудника музея П. А. Перщетский и Б. Л. Модзалевский.
Из жизни ушел человек, таланту и полувековому труду которого четыре музея бывшей Кунсткамеры обязаны ценнейшими коллекциями, значительно укрепившими авторитет русской науки. Ушел человек, который отдал всего себя любимому делу, оставив единственную дочь без всяких средств к существованию. Судьба ее осталась неизвестной. Умер академик Брандт, последний из тех, кто благословлял Илью Гавриловича на подвижничество и подвиг. Через десять лет после смерти Вознесенского были преданы забвению его дела, его имя.
Как не горестно сознавать, по даже демократическая печать России не могла тогда оценить сделанное И. Г. Вознесенским и сохранить память о нем. Причиной тому было обособление императорских музеев от общественной жизни и отсутствие печатных изданий, пропагандирующих уникальные коллекции. Должно было пройти время, должен был настать день, когда труды шедших первыми получили известность и признание. Прошло это время, и в годы Советской власти благодарные потомки восстановили справедливость, воздали должное человеку, чей титанический труд в свое время превзошел "все ожидания Академии" и даже в наше время поражает грандиозностью свершенного.
Для истории Кунсткамеры и ее музеев сделанное И. Г. Вознесенским значительно превышает даже то, что было сделано до и после него такими всемирно известными учеными, как Паллас и Крашенинников, Миклухо-Маклай и Козлов.
НАСЛЕДНИК ЗДАНИЯ И ПЕРВЫХ КОЛЛЕКЦИЙ КУНСТКАМЕРЫ
До сих пор не только ленинградцы, но и многие приезжие называют музей на берегу Невы Кунсткамерой, что нередко переводится как "чудес палата" или "палата редкостей". Такое название справедливо лишь отчасти и скорее всего приложимо к самому зданию и тем коллекциям старинной Кунсткамеры, в которых были представлены предметы культуры и быта иноземных народов и народов России, к некоторым инструментам и анатомическим препаратам. Но само слово "Кунсткамера", давно получившее права гражданства в нашем городе, имеет большую притягательную силу.
В здании бывшей Кунсткамеры, снова увенчанной через двести лет (как и до пожара 1747 года) куполом с моделью планетной системы — армилярной сферой, расположены сейчас два академических музея — Музей антропологии и этнографии имени Петра Великого и Мемориальный музей М. В. Ломоносова.
Мемориальный музей М. В. Ломоносова занимает третий, четвертый и пятый этажи башни, то есть бывшие конференц-зал Академии и академическую обсерваторию, а также тот этаж, где расположен Большой академический глобус Тирютина.
Основные помещения Кунсткамеры и пристройки к ней по Таможенному переулку заняты экспозициями Музея антропологии и этнографии — редчайшего в мире собрания предметов культуры и быта народов всех населенных континентов земли и вещественных памятников истории формирования человеческого общества.
Музей антропологии и этнографии, положивший начало академическим, научным, антропологическим и этнографическим центрам нашей страны, возник на базе Этнографического музея и анатомического отдела Зоологического музея бывшей Кунсткамеры.
Выделенный из Кунсткамеры Этнографический музей оказался в наихудшем положении. Значительная часть несомненно этнографических коллекций сохранилась за Азиатским и Египетским музеями. Под экспозицию были отведены часть второго этажа Кунсткамеры и надстройки на шкафах в экспозициях Азиатского музея. В течение восьми лет у него не было директора. Здание Кунсткамеры зимой не принимало посетителей, так как оно не отапливалось.
Однако на основе полученной инструкции И. Г. Вознесенский отправлял американские коллекции именно Этнографическому музею. Поступали собрания и от других исследователей или просто дарителей. Ценнейшие вещи лежали нераспакованными, и музей походил на склад. Историк музея и его хранитель с 1865 по 1906 год Ф. К. Руссов с горечью замечал, что с 1858 года музей фактически стал недоступен для широкой публики и малодоступен для ученых.
Положение центрального научного учреждения и хранилища этнографических предметов не соответствовало тому общественному интересу, который проявляла в те годы передовая Россия к этнографии. Во второй половине XIX века, когда завершился этап накопления фактов и данных о жизни других народов, наступает пора обобщений. Этнография оформляется как паука во многих странах Европы, основывая свои выводы на эволюционном учении Дарвина. В России этнография становится самостоятельной научной дисциплиной в системе наук о Земле и с 60-х годов XIX века приобретает все больший общественный резонанс, который ярко подчеркнут в словах великого революционного демократа Н. Г. Чернышевского: "Каждое племя, стоящее на одной из степеней развития между самым грубым дикарством и цивилизацией, служит представителем одного из тех фазисов исторической жизни, которые были проходимы европейскими народами в древнейшие времена. Поэтому этнография дает нам все те исторические сведения, в которых мы нуждаемся".
С 1865 года функционировало отделение этнографии Русского географического общества, были созданы этнографические центры в Москве. Уже завершилась кунст-камерная по существу эпопея И. Г. Вознесенского и готовился к поездке для сбора только антропо-этнологического материала Николай Николаевич Миклухо-Маклай. Познать быт и нравы народов Африканского континента на собственные средства отправился в дальний маршрут географ и врач Василий Васильевич Юнкер.
Этнография выступала как часть общей науки о человеке, и экспозиция ее музея уже не мыслилась без сопровождения антропологическими экспонатами, способными с эволюционных позиций рассказать историю происхождения человека и его культуры.