Кунсткамера: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В 1801 году Александр 1 по случаю своего восшествия на престол устроил аудиенцию для академиков.

Эту аудиенцию Николай Яковлевич вспоминал каждый раз, когда водил по музею группы из военных, студентов только что открывшегося Петербургского университета, мелких чиновников. Каждый раз он был вынужден отодвигать ящики или тюки, наваленные у шкафов и витрин, пытаясь в подтверждение своего рассказа достать музейный экспонат — чучело или минерал.

Казалось, император был и милостив и благосклонен. Он не преминул пошутить на тот случай, что оба они — монарх и Озерецковский — почти в один год взяли бразды правления: один — над Россией, другой — почти над миром (имелась в виду обширность сокровищ Кунсткамеры). Аудиенция предвещала хороший исход, и, когда Александр I, приняв записку, поданную академиками, попросил рассказать о ее содержании и сути просьбы, Николай Яковлевич начал говорить горячо и пылко. Он говорил малоприятные слова, но не боялся за себя, свой пост, свое положение. Он говорил, что наука в России и ее главное научное учреждение — Академия зашли в совершенный тупик; что крупные ученые умерли, иные состарились, а молодых из даровитых соотечественников никто толком не учит, рассчитывая, видимо, как и прежде, на заграницу, но это негоже делать Российской империи. Не тем ли, в запальчивости говорил надсмотритель Кунсткамеры, объясняется, что академический музей пополняется дарами лиц, не имеющих отношения к Академии, а химическая лаборатория и анатомический театр прекратили работу, физический же кабинет и музей задыхаются от тесноты.

Окончив свою речь, Озерецковский низко поклонился и сделал шаг назад. Он, Севергин и другие академики, пришедшие как авторы записки, ждали решения императора. Александр I внимательно окинул взглядом надсмотрителя Кунсткамеры и, прикоснувшись к свитку, произнес:

— Здесь все изложено? Мы подумаем о нашей Академии.

Аудиенция окончилась. Записка осталась без внимания.

Озерецковский реально мог рассчитывать только на свои силы, на помощь друзей и коллег. И ему удалось сделать невозможное. Занимаясь делами Кунсткамеры, Николай Яковлевич продолжал совершать ближние и дальние поездки за новыми экспонатами. Ему было пятьдесят лет, когда он вступил на пост надсмотрителя, но его хватало на все: на собственные экспедиции, на занятия с любителями в стенах Кунсткамеры, на привлечение к ее работе новых академиков, на переустройство и перепланировку музейных залов.

По настоянию надсмотрителя унтер-библиотекарь Осип Беляев опубликовал в 1800 году новый расширенный путеводитель-каталог по Кунсткамере. Единственно, чего не смог добиться Николай Яковлевич, это отмены распоряжения Академии о запрете посещать музей „ливрейным слугам и черни“. Только однажды, 4 июля 1803 года, вопреки прежним уведомлениям Академии, Озерецковский сообщил через „Санкт-Петербургские ведомости“, что с 4 июля целую неделю Кунсткамера будет открыта и впуск в нее будет „беспрепятственно без билетов“.

Много успел сделать за четверть века Озерецковский, так и не дождавшийся монаршего внимания, не получавший постоянную поддержку просвещенной России. Это по его настоянию великие мореплаватели в своих кругосветных странствиях помнили о нуждах академического музея, это по его просьбе дипломатические и торговые миссии присылали дары от других пародов и стран. Благодаря его настойчивости Академия издала некоторые свои труды на русском языке, что способствовало широкому знакомству русской общественности с делами Академии и ее учреждений. В больших и трудных делах Кунсткамеры неизменным помощником, другом, советчиком был превосходный знаток камня и минералов академик Василий Севергин. Облегчая свою задачу, понимая, что трудно справиться с большим и разнообразным собранием музея одному, Озерцковский в 1804 году передает Севергину ключи от Минералогического кабинета.

Василий Севергин навел такой порядок в кабинете, так умело показывал достоинства его коллекции, как мог это сделать только ученый, специалист, влюбленный в свою науку. „Такими специалистами должна быть наполнена Кунсткамера, а ее коллекции распределены между ними сообразно их знаниям и интересам“ — эта мысль постоянно приходила на ум надсмотрителю в те дни, когда, опасаясь вторжения войск Наполеона в столицу, ценнейшие коллекции Кунсткамеры подготовили к Эвакуации в Петрозаводск. В тревожные дни Отечественной войны 1812 года Озерецковский понял, что прежняя Кунсткамера как комплексное собрание научных материалов изжила себя. Естественный процесс дифференциации наук требовал обособления внутри единого музея самостоятельных отделов и кабинетов. Однако эта неизбежная перестройка несколько задержалась из-за Отечественной войны.

11 ноября 1818 года академику X. Д. Френу поручили возглавить выделенное из Кунсткамеры собрание восточных моделей, рукописей и книг, под названием Восточного кабинета, который сразу же получил второе, ставшее более распространенным наименование — Азиатский музей. В 1824 году под надзор ботаника К. А. Три-ниуса передаются из Натур-камеры все ботанические коллекции и книги по ботанике, которые образуют Ботанический отдел. 10 ноября 1825 года учреждается Египетский кабинет, или Египетский музеум, под который специально расписываются египетским орнаментом комнаты в первом этаже восточного крыла Кунст-камеры. Смотрителем Египетского музея стал академик Ф. Б. Грефе. Разделение Кунсткамеры началось при жизни Озерецковского, на его глазах и по его настоянию.

„Создаю или разрушаю?“ — вопрос, который мучит семидесятипятилетнего Озерецковского спустя четверть века его работы надсмотрителем Кунсткамеры. Этот вопрос не выходил из его головы и в хмурое декабрьское утро 1825 года, когда в зрительную трубу через окно четвертого этажа башни Кунсткамеры он рассматривал Сенатскую площадь, пытаясь понять, что происходит на ней. В тот вечер, когда Николай Яковлевич узнал подробности выступления декабристов, он долго сидел в своем кабинете при догоревших свечах, и мысль о будущем России, потерявшей лучших людей на плахе, вновь напомнила ему встречу с Александром I, четверть века упорной борьбы за Кунсткамеру как центр науки и просвещения. Он пытался понять самого себя и определить свое место. Ему семьдесят пять лет, он стар. Но где его дух: там, на Сенатской площади, которую он рассматривал в зрительную трубу, или там, среди придворной свиты, ждущей монаршей милости? Он ведь тоже ждал. Ждал четверть века, и не ради себя, а ради России. Те, что вышли на площадь, тоже вышли ради России. „А может быть, и он и они разрушали ради созидания?“

Конец 1826 года принес Николаю Яковлевичу новый удар: умер его друг и соратник Василий Севергин. Возвращаясь с похорон друга, Озерецковский простудился и заболел. Болезнь была долгой и тяжелой. Николай Яковлевич терял сознание, бредил. Лишь иногда сознание возвращалось. Тогда он вспоминал свое прошлое, путешествия, службу, работу в Кунсткамере. Вспомнилось письмо княгини Дашковой, полученное 28 мая 1800 года, в котором она поздравляла его с назначением надсмотрителем Кунсткамеры и выражала надежду, что он будет мудрым правителем ее. „Мудрым, — подумал Николай Яковлевич, — но никто не знал, что я окажусь ее последним правителем, что я сам разделю' ее по нужде, по необходимости для дела на разные кабинеты, ставшие уже самостоятельными вотчинами и даже размещенными в музейном флигеле, что строят за главным зданием Академии…“

28 февраля 1827 года Озерецковского не стало.

Николай Яковлевич Озерецковский был прав — он оказался последним главой прежней Кунсткамеры. Выделение трех самостоятельных учреждений внутри прежнего музея сделало очевидным необходимость такого же обособления под началом авторитетных руководителей других отделов. Структурные изменения требовали новых штатов, помещений, ассигнований. В январе 1830 года Академия обратилась к правительству с ходатайством о подобном увеличении, но Николай I счел за благо срезать штат Кунсткамеры и отменить назначение академиков смотрителями отделов. На содержание музея было отпущено всего 3200 рублей, что превращало центр и гордость русской пауки в склад диковинных предметов, недоступных для обозрения и изучения.

Два года Академия не мирилась с этим решением и в конце концов размножила для высочайшего сведения и правительства в 50 экземплярах записку, где доказывалась необходимость существования каждого из подразделений Кунсткамеры, а именно: Зоологического музея, Азиатского, Сравнительной анатомии, Нумизматики, Минералогического, Ботанического, Этнографического, Кабинета Петра I и Египетского. На их содержание, пополнение и экспонирование требовалось 74 100 рублей. С этой запиской случилось то же, что и с запиской, поданной Александру I, однако двухлетняя дискуссия в академических кругах стала достоянием широкой общественности, и это вынудило правительство принять какие-то меры для улучшения положения Академии и ее музея.

Пять лет — с 1831 по 1836 год — решалась судьба Кунсткамеры и будущее родившихся в недрах ее научных центров. Усилия академиков дали реальные результаты. То П-образное здание, которое сегодня со стороны Таможенного и Биржевого переулков и со стороны Менделеевской линии обрамляет белоколонпый дворец Академии наук, начало строиться в 1826 году и было закончено в 1831 году. В нем предполагалось разместить академическую типографию, но первым туда въехал Зоологический отдел — Зоологический музей Кунсткамеры, который с того же 1831 года возглавил академик Ф. Ф. Брандт. В 1835 году в этот же корпус, получивший название музейного флигеля, переехал Ботанический отдел, а также отдел Сравнительной анатомии, вошедший в состав Зоологического музея на правах подотдела. В старом здании оставались отделы (музеи) Азиатский, Египетский, Этнографический и Кабинет Петра I.

Окончательное разделение Кунсткамеры, или, точнее, выделение из нее семи академических учреждений произошло в 1836 году, когда в „Уставе и штатах императорской Санкт-Петербургской Академии наук“ были записаны в качестве самостоятельных музеев: Минералогический, Ботанический, Зоологический и Зоотомический, Азиатский, Нумизматический, Египетский и Этнографический. В штатах музеев предусматривались как научные, так и научно-технические сотрудники. Разместившись в двух соседних зданиях, все семь новых музеев в том же 1836 году открыли свои экспозиции для посетителей.

Вышедшие из недр Кунсткамеры семь новых академических музеев либо послужили основой современных академических институтов, либо вошли важной составной частью в поныне существующие музеи. Минералогический музей стал основой современного Минералогического музея АН СССР (г. Москва). Ботанический музей — важная часть музейных собраний Ботанического института ЛИ СССР. На базе Зоологического музея возник Зоологический институт АН СССР и его музей. После передачи вещевых коллекций Азиатского музея Этнографическому на базе оставшихся рукописных и книжных собраний возник Институт востоковедения АН СССР. Коллекции Нумизматического музея вошли в состав соответствующих коллекций Государственного Эрмитажа и Этнографического музея. Также между Эрмитажем и Этнографическим музеем были поделены коллекции Египетского музея. Кабинет Петра I — основа современной Петровской галереи Государственного Эрмитажа. На базе Этнографического музея возник Музей антропологии и этнографии имени Петра Великого АН СССР и Институт этнографии имени Н. Н. Миклухо-Маклая АН СССР.

Музей антропологии и этнографии явился наследником не только первых вещевых этнографических коллекций, но и самого здания Кунсткамеры.

УСПЕХИ "ПРЕВЗОШЛИ ВСЕ ОЖИДАНИЯ АКАДЕМИИ"

Отставной унтер-офицер Гаврила Вознесенский по инвалидности был определен на иждивение Академии. Он жил в небольшой полутемной каморке в главном здании Академии. Здесь в 1816 году 19 июля родился его сын, названный Ильей. Семья жила впроголодь. Не хватало денег ни на хлеб, ни на одежду.

Кое-какие гроши появлялись в семье, когда мать приглашали помогать по хозяйству в дом президента Академии графа С. Уварова. Так продолжалось два года. Надорвав здоровье, жена Гаврилы осенью 1821 года скончалась. Не зная, как жить дальше, отставной унтер-офицер пошел с сыном к надсмотрителю Озерецковскому, рассчитывая на его совет и помощь.

Щуплый, бледный, лобастый пятилетний ребенок чем-то приглянулся надсмотрителю, и тот определил его… "наборным учеником" в академическую типографию.

Шесть лет Илья был в наборных учениках. Он проявил редкие способности в быстром овладении грамотой не только русской, по и немецкой (многие издания Академии печатались на немецком языке). Свободное время, которого было очень мало. Илья проводил в Зоологическом отделе Кунсткамеры, помогая служителю разбирать коллекции, чистить чучела. Зоологический отдел был для него сказочным царством, населенным невиданными заморскими птицами и зверями. Но сказка не мешала делу. Мальчик безошибочно различал виды и классы животного мира.

Может быть, Озерецковский успел до своей кончины сказать графу Уварову об исключительных способностях "наборного ученика". Во всяком случае, с разрешения президента Академии в 1827 году Илья Вознесенский был переведен учеником в Зоологический музей к Э. Менетрие, занимавшему должность консерватора, т. е. человека, ответственного за сохранение экспонатов животного мира Кунсткамеры.

Илья не получал ни копейки жалованья, но был на довольствии и радовался возможности постоянно быть среди безмолвных зверей и птиц. Усердие мальчугана нравилось Эдуарду Петровичу Менетрие, и в конце 1829 года он взял его с собой в Закавказскую экспедицию.

Почти год провел мальчик в экспедиции. Он взбирался на скалы, ловко влезал в расщелины, собирая травы и различных насекомых. Жуки, кузнечики, гусеницы были его богатой добычей. Он разыскивал новые и новые виды их, сам засушивал или консервировал свои находки. Коллекция, собранная в Закавказье, была интересна, и видный естествоиспытатель академик А. А. Штраух, ознакомившись с ней, особо отметил умелую предварительную классификацию насекомых, сделанную четырнадцатилетним Ильей.

Пребывание на Кавказе пошло на пользу. Мальчик окреп и вырос. Отец радовался бы переменам, если бы дожил до возвращения сына. В мрачной, холодной каморке осиротевшего мальчика не было даже масла для светильника. В отчаянии Илья не знал, что делать. Но о нем позаботились ученые. В комитет правления Академии наук было подано представление за подписью академика Л. Купфера: "В уважении того, что означенный Илья, Гаврилов сын, Вознесенский служил с усердием и исправностью в течение всего времени и что он старался, сколько от него лично зависит, содействовать успеху нашего предприятия, то я, согласившись предварительно с г. Менетрие, прошу комитет правления императорской Академии наук наградить означенного Илью Вознесенского назначением ему жалования, соответственного занимаемой им должности".

Так в конце 1831 года Илья получил первое жалованье, а в 1834 году он был назначен помощником препаратора. В его обязанность входило потрошить зверьков и птиц для изготовления чучел, сортировать листья и травы, предназначенные для гербариев.