Академия мрака: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Пять минут десятого… шесть.

Калеб подумал о том, чтобы дождаться Джоди и уговорить прогулять оставшиеся занятия – зная, что нечего и пытаться. Она всегда серьезно относилась к оценкам – даже слишком серьезно, даже в начальной школе. О ней писали в местных газетах – что-то вроде «девушка не пропустила ни дня занятий вплоть до выпуска». Калеб понимал, что за причины двигали Джоди, но просто хотел, чтобы хоть раз все сложилось иначе. К глазам, откуда ни возьмись, подкатили слезы.

Джоди верила, что должна быть целеустремленной, если хочет иметь шанс избежать участи нищего белого отребья, поглотившей остальных членов ее семьи. Два брата и две сестры, все младше Джоди, уже обзавелись собственными семьями, прирастающими, точно снежный ком: с детьми, на чье содержание не было денег, бесконечными судимостями за наркоторговлю, проституцию и пальбу по собакам, парочкой умственно отсталых младенцев, никогда не получавших должного ухода, в котором так нуждались.

Ее брата Джонни шесть раз резали ножом, дважды в него стреляли, но парень все еще угонял машины – будто и не удаляли половину тонкой кишки этому молодчику. Второй брат, Рассел, был домушником, он любил карабкаться по водосточным трубам и шпалерам по ночам – подсматривать за ужинающими семейками, будто за каким-нибудь сраным ситкомом. Рассела уже пять или шесть раз арестовывали, но полиция не могла упечь его надолго, потому что тот никогда не крал ничего дороже пятидесяти баксов. В основном – копилки, женские трусики, радиочасы, старые черно-белые фотографии и любые выпуски «Ридерз Дайджест», которые только попадались под руку. Калеб прекрасно понимал, что братец Рассел – скорее фетишист, нежели воришка.

У Калеба также было нехорошее предчувствие, что братья, возможно, когда-то подвергли Джоди сексуальному насилию. Их коричневые зубы, татуировки и пивные животы наводили на исключительно дурные мысли. Сама Джоди ни в чем таком не признавалась, хотя иногда брыкалась и плакала во сне. Калеб задавался вопросом: а смог бы Лягуха Фред, эксперт по части сновидений, порыться в ее спящем подсознании и добраться до правды?

Особенно неуместным оказалось то, что мать-алкоголичка до сих пор хранила альбомы с вырезками первых попыток Джоди писать от руки и считать, с наклеенными повсюду золотыми звездочками и смайликами. Калебу доводилось листать эти альбомы – даже самый мелкий детсадовский шрифт в них казался идеальным. Каждый школьный проект был безупречен: пищеварительный тракт нарисован в точном масштабе, как и лимбическая система, карты погоды подробнее, чем у Мэри Гриссом, все такое до безумия тщательное и дотошное, и так – из года в год. Много ли известно миру пятилетних девочек, не допускающих в прописях ни единой ошибки?

Теперь, на последнем семестре их выпускного курса, Джоди еще больше погрузилась в учебу. А между ними ведь так много недомолвок и недосказанности. Чем дальше в лес, тем только больше. Дантист прописал Джоди такую странную штуку из пластика, чтобы вставлять в рот по ночам, – уж слишком сильно девушка скрежетала зубами во сне. По-научному эта хворь звалась бруксизмом. Скрежет не давал Калебу толком высыпаться, да и днем, бывало, чертовски отвлекал. Но Джоди уже даже не воспринимала звук, производимый челюстями, на слух – настолько он стал частью ее самой.

Ее высокий средний балл, охапка рекомендательных писем, хорошие отношения с преподавателями, исследовательская работа, озаглавленная «Шизофрения как стимул и средство выражения расовой памяти, первобытного страха и рептильного мозга»… Калеб мало что из этого понимал. Однажды Джоди пустилась в очень подробные объяснения, но кончилось это тем, что они с Калебом переспали. Так вышло даже лучше.

Десять минут десятого.

Калеб грудью навалился на подоконник, наблюдая за настоящим, покуда оно еще не стало прошлым. В следующем году Джоди должна была поступить в медицинскую школу, и как бы ни обещала, что это не повлияет на их отношения, взгляд девушки выдавал всю без утайки правду. Сказочке конец. Оставалось лишь надеяться, что с его стороны ложь звучала не столь вопиющим образом, – хотя Калеб подозревал, что с притворством у него дела обстоят еще хуже.

Телефон в конце коридора продолжал звонить, и парень задумался, поднимет ли кто-то трубку. Радиатор щелкнул, выключаясь. Примерно на сороковом гудке до Калеба дошло, что звонит его собственный телефон.

Калеб вытащил свой ключ и помчался по коридору, почти уверенный, что тот, кто так долго висел на линии, вероятно, подождет еще минуту. Поскользнувшись на мокром кафельном полу, парень едва не вписался головой в стену, но добрался-таки до комнаты, вогнал ключ в замочную скважину и повернул ручку. Кому он так сильно понадобился?

Дверь подалась гораздо охотнее, чем ожидалось, ручка выскользнула из потной ладони, и инерция занесла Калеба в комнату слишком уж быстро. Запнувшись о коврик, парень с трудом удержал равновесие, но чуть не упал, когда спинка стула, за которую он ухватился, выскочила из-под руки. Господь Всемогущий, так упадешь – и костей не соберешь! Стопка книг, громоздившаяся на стуле, рассыпалась по полу, а стоявшая на ней бутылка пива разбилась вдребезги.

– Черт. – Калеб выхватил телефон из подставки. – Алло? – Он принялся осторожно сгребать осколки в кучку краем стопы. – Эй, есть кто на проводе? Только трубку прямо сейчас не бросайте, лады? Я тут! Я слушаю!

Ни гудков, ни треска помех из-за плохого соединения.

Один лишь мертвый эфир – столь стылый, что из трубки чуть ли не холодом веяло.

– Алло?..

Пустота. Тишина. И так – еще пять ударов сердца. Восемь ударов… десять… строго говоря, не было причины считать их, но Калеб считал. Ни намека на свист дыхания на другом конце провода, ни шума машин или любых других фоновых звуков, на что-либо указывающих, не было слышно. Никакого намека на человечность – и именно поэтому Калеб до сих пор не положил трубку. Ведь нечто по ту сторону телефона так долго ждало ответа.

Когда Калеб еще сильнее прильнул к трубке, ему показалось, что он почувствовал чье-то присутствие. Нечто гораздо большее, чем он сам, пыталось втянуть его внутрь. Калебу не хватило духа сказать в трубку что-то еще – тяжелая тишина была такой всепроникающей, что казалось, будто у него в руке нет телефона, нет даже уха, внемлющего звукам.

Семнадцать, девятнадцать, двадцать пять ударов сердца… продолжать ждать ответа было бессмысленно, да только холодный пот потек вдоль хребта, по подмышкам бежали мурашки. Нет, это не чей-то ошибочный дозвон. Кто-то отчаянно желал, чтобы Калеб взял эту проклятую трубку. Но кто, черт его дери, и смысл ему сейчас играть в молчанку?

Наконец, когда Калеб открыл рот, чтобы произнести что-то – он понятия не имел, что именно, – звук, похожий на хруст ломающегося льда, резанул по уху.

Сминающийся пластик? Кто-то жует? Звук перешел в монотонное гудение, за ним последовал пронзительный визг – не то далекий смех, не то какая-то странная сирена, а может, последний вскрик забиваемой свиньи или помехи на линии; так или иначе, Калеб вздрогнул и отдернул трубку от уха, успев уловить что-то вроде резкого прерывистого кашля, сухого, точно осенние листья, дробными крупинками гречи высыпавшегося из динамика.

Калеб держал телефон в паре сантиметров от уха. Слабый и далекий голос что-то неразборчиво прошелестел.

– Есть… там кто-нибудь?

В груди шевельнулось что-то чешуйчатое, беспокойное.

– Эй! – почти крикнул Калеб. – Ну же, не молчите. Я слушаю!

Еще один странный всхлип – чуть более четкий, но все еще не отчетливый, все еще настолько далекий, что кончики ушей зачесались, когда Калеб напрягся, тщась разобрать и опознать этот звук. Язык прилип к небу, отказываясь выдавать новые слова.

«Призраки желали его смерти».

– Кто это? – шепотом спросил Калеб, думая о том, что дверь в комнату открылась слишком уж легко, и сознавая, что кто-то еще успел побывать в ней и ушел, не заперев.

Калеб швырнул телефон через все помещение. Трубка грянула о стену там, где сквозь тонкий слой персиковой краски проступали пятна крови.