Стрелять дальше Раден не стал. Двое запасных лежали на земле, еще двое сидели и стонали, остальные, позабыв про намерения, теперь со всех ног удирали в темноту. Не враги же, русские люди. Может, одумаются, прекратят безобразия. Стоит ли их безжалостно убивать?
Теперь, не считая чужих раненых, в переулке оставались трое. Сам Раден верхом на коне, поднимающийся с земли Калинкин и неведомая барышня.
– Как? Не ранен? – Может, ротмистр и был в глубине души джентльменом, только долг командира – в первую очередь заботиться о подчиненных.
– Вроде ничего, господин ротмистр, – несколько тягуче отозвался гимназист. Видно, прикидывал, все ли у него цело? – Только сверзился больно.
– Какой же ты гусар, если в седле держаться не научился? – Барон несколько успокоился и теперь обращался с показной грубостью. Не барышня же перед ним, солдат. А раз так, то по пустякам жалеть его не стоит. Эка невидаль, с коня кувыркнуться.
Не будь Калинкин в бригаде первый день, Раден бы его еще и отругал за неловкость.
Раз с подчиненным было все хорошо, то можно узнать, как чувствует себя причина переполоха.
Девушка прижималась к забору, тень в том месте не позволяла разглядеть лица, и Раден направил к ней коня.
По-хамски немного, не без этого, но кавалеристу простительно. Конь ведь – продолжение всадника. Пусть идти тут всего два шага…
Незнакомка вышла из тени. Обе руки были приподняты в попытке запахнуть порванную кофточку, вокруг шеи, несмотря на погоду, был обмотан легкий шарф.
– Это вы, барон?
Голос был с легкой хрипотцой, той, которая способна свести с ума любого мужчину. Было в нем нечто знакомое, уже слышанное, причем совсем недавно.
Лицо, наконец, попало в луч лунного света, и ротмистр удивился в свою очередь.
– Мадемуазель Вера?
Имя пришло на память не сразу. Сколько он видел секретаршу Шнайдера? В общей сложности минуты.
Ночь, школа, бой…
Воспитанный в твердых традициях, ротмистр терпеть не мог ни революционеров, ни либералов. Тех, кто эти традиции отвергает и пытается заменить их догмой. Никаких существенных различий между двумя оппозиционными группами Раден не видел. И те и другие карабкаются к власти, а что они обещают остальному народу – какая разница? Выполнять обещанное никто не будет…
Февральская революция и последующее крушение подтвердили точку зрения барона. Гибель страны одинаково готовили и революционеры, и либералы. Иными словами, что Шнайдер, что Всесвятский не вызывали у Радена ничего, кроме презрения.
Но все-таки дама…
Раден соскочил с седла, галантно щелкнул шпорами.
– Честь имею!
Глаза Веры казались глубокими. Темные от природы да еще в лунной полутьме. Девушка вольно или невольно повернулась так, что свет падал сбоку. Черные волосы разметались, подчеркивая белизну лица.
Невольно возникали ассоциации. Ночь, волосы, разбросанные по подушке… Гусар – не евнух. Мало ли что вспомнится из прошлого!
Вера чуть помедлила, затем левой рукой покрепче стянула расходящиеся полы кофточки, а правую в характерном жесте протянула спасителю.
Сейчас в ней ничего не было от революционерки и сподвижницы гражданина правительства. Всего лишь девушка, попавшая в беду. Довольно хорошенькая девушка…
Помочь даме – это тоже долг каждого настоящего мужчины. Не важно, свободно его сердце или нет.
Раден учтиво приложился губами к протянутой руке. Пахло чистым девичьим телом и какими-то духами. Ну, и чуть-чуть мужским потом. Очевидно, когда грубые солдатские руки лапали помощницу Шнайдера и норовили поскорее добраться до запретных мест.
– Большое спасибо вам. Вы появились так вовремя… Я уже думала, что паду жертвой солдатни…
– Не стоит благодарности, – машинально отозвался Раден.
Ничего особенного в своем поступке он не видел.