Железо и кровь. Франко-германская война: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Проблема, однако, заключалась в том, что больше никто из министров не хотел ехать, включая и самого Гамбетту[499]. В помощь Кремьё отправили Гле-Бизуэна (министр без портфеля, общий контроль) и адмирала Фуришона, получившего полномочия морского и военного министра в провинции. Образовавшийся триумвират заслуженных старцев энергией не блистал. Делегации катастрофически не хватало авторитета: власть правительства за пределами столицы, равно как и его способность к принуждению, оставалась иллюзорной. Гамбетта осознал всю фатальность ошибки лишь два месяца спустя.

Решение правительства разделить судьбу столицы имело несомненную патриотическую подоплеку и служило доказательством решимости защищать город до последнего. Но оно было продиктовано и тем, что именно в столице была сосредоточена политическая база правительства, составленного из депутатов-парижан. Республиканское правительство питало глубокое предубеждение в отношении французской провинции, два десятилетия служившей надежной опорой свергнутому режиму[500]. Другим политическим мотивом правительства было нейтрализовать активность левых экстремистских групп, которые с его отъездом получили ли бы бóльшую свободу для действий в городе, подобно тому как это происходило параллельно в Лионе и Марселе. Отъезд также оставлял бы столицу в руках генерала Трошю, который далеко не был республиканцем по своим убеждениям и полного доверия у коллег не вызывал[501]. Как справедливо заключает С. Одуэн-Рузо, решение правительства остаться в Париже было «результатом множества сложившихся воедино факторов, но от этого оно не стало меньшей стратегической ошибкой»[502].

Еще одной стратегической ошибкой, никем тогда не осознанной, было сосредоточение в Париже последних боеспособных сил, оставшихся у Франции после всех поражений. Как покажет практика последующих месяцев, они были намного нужней в провинции. Однако это стало результатом всеобщего согласия в сентябре: солдаты и офицеры рвались сражаться под Париж. Правительство с самого начала переоценивало военное значение столицы и недооценивало возможности провинции.

Впрочем, в первые сентябрьские дни здесь были сильны надежды на скорое заключение мира на не слишком унизительных условиях. Большинство министров правительства национальной обороны попросту не верило в возможность переломить военную ситуацию[503], в чем их, в общем-то, сложно было винить. Войны в Европе в середине XIX столетия были весьма скоротечны и ограничены по результатам. Они завершались с поражением основных военных сил одного из противников. Однако французы не были готовы согласиться на территориальные потери, и война 1870 г. пошла по иному сценарию.

В провинции многие, не успев отойти от шока седанской катастрофы, восприняли новость о провозглашении республики без малейшего удивления и энтузиазма. Как свидетельствовал один из современников, «Седан заставил все сердца оцепенеть»[504]. Основная масса простого народа была совершенно сбита с толку. Префект департамента Об сообщал 7 сентября о том, что «население не настроено против республики, но ему не хватает энергии и решимости. Господствующим чувством, как ни постыдно это констатировать, является желание мира любой ценой»[505]. Парадоксально, но одновременно с этим призыв под знамена новобранцев в том же департаменте шел гладко.

Назначенный новыми властями прокурором беспокойного Лиона тридцатилетний Луи Андриё вспоминал впоследствии, сколь безрадостным было в середине сентября путешествие из Парижа в Лион. На каждой станции вагоны штурмовали беженцы, спасавшиеся со всеми своими пожитками от приближавшихся немцев, заражая пассажиров паникой: «Мои глаза больше не отрывались от горизонта, где поминутно мерещились черные орлы и остроконечные каски»[506]. Однако в эти дни многочисленными были и проявления патриотизма. Немало находилось тех, кто, вывезя в безопасные уголки страны свои семьи, спешил вернуться в Париж, дабы предложить свои знания и энергию защитникам города[507].

Революция 4 сентября была враждебно встречена в сельских районах северных департаментов Франции и Нормандии, где крестьяне верили в то, что «император был предан богатыми и республиканцами»[508]. Муниципальные советы Камбрэ и Рубэ отказались провозглашать республику, в Дюнкерке на это пошли с неохотой, в Дуэ — лишь неделю спустя[509]. Провозглашение республики не было единодушно встречено и на юго-западе страны в Жиронде, где в ряде мест даже дошло до кровопролития. Однако в столице региона, Бордо, господствовали прореспубликанские настроения и действия правительства «национальной обороны» получили полное одобрение и поддержку.

Процессы поляризации общества начались еще до падения династии. Как свидетельствовал в последние дни августа контр-адмирал Лихачев, «в провинции обнаруживаются явления, совершенно напоминающие эпоху знаменитой Жакерии. Мужики не различают политических партий и во всех противниках Империи видят изменников Отечеству»[510]. Страх перед социальной революцией, однако, способствовал сплочению вокруг нового правительства даже самых консервативных сил. При этом в городах республиканские идеи находили растущую поддержку. Однако линии разлома не проходили строго по границам классов, между городом и деревней, Парижем и провинцией[511].

Общенациональную легитимность правительству «национальной обороны» — сугубо временному — могли дать скорейшие выборы в Национальное собрание. Однако их проведение постоянно откладывалось. В числе причин была тяжелая военная обстановка и нежелание разжигать партийную борьбу в разгар войны. Но главным было опасение, что без предварительной чистки административного аппарата и ослабления влияния местных элит сельские районы привычно отдадут голоса самым консервативным силам.

Новая власть выдвинула на первый план задачу обороны страны, а не сведение счетов со своими политическими противниками. Во всех департаментах новые префекты начинали с того, что учреждали комитеты обороны, в которые входили представители разных политических сил. В этом они следовали указанию Гамбетты: «Наша республика не приемлет политические распри и пустые раздоры <…> Делайте многое сами и постарайтесь в особенности привлечь содействие всех желающих»[512]. Это на первых порах обеспечило правительству кредит почти безусловной поддержки со стороны старого административного аппарата. Даже в отдаленных департаментах префекты-бонапартисты лояльно исполняли свой долг до прибытия назначенцев новых властей. «Ему доверяют, — констатировал префект департамента Шер, — поскольку оно называет себя правительством национальной обороны. Здесь все на стороне правительства. Готовы на любые жертвы, но ждут от него не циркуляров и прокламаций, а действий, действий и еще раз действий. Но за будущее никто не готов поручиться»[513].

Будущее политическое устройство Франции, действительно, не было предопределено даже после формального провозглашения республики. Правда, поражение при Седане сделало фигуру Наполеона III столь непопулярной, что сохранившие ему верность сторонники какое-то время не решались вести агитацию за возвращение императора на престол открыто. Дополнительно связали руки Наполеона III территориальные требования Пруссии. Находясь в плену в замке Вильгельмсгёэ, он писал: «…какое правительство может выдвигать такие требования и потом надеяться жить в сколь-нибудь дружеских отношениях с нацией, которая была столь оскорблена? Франция никогда не покорится подобному унижению»[514]. Единственным оплотом бонапартистов оставалась Корсика. Зато воспрянули духом сторонники других свергнутых династий.

Легитимисты надеялись на возвращение на трон Бурбонов. Их кандидат, граф Шамбор, проживавший в изгнании в Австрии, внезапно проявил горячий интерес к минеральным водам швейцарского Ивердона на самой границе с Францией. Какое-то время Шамбор был охвачен мыслью отправиться сражаться и даже написал прощальное письмо жене, слог которого был достоин античных классиков: «Я не питаю иллюзий, и я знаю, что там, куда я иду, меня, вероятно, ждет смерть»[515]. Но затем некоронованный Генрих V передумал и счел правильным, чтобы французский народ призвал его к себе сам. В начале октября претендент опубликовал манифест о готовности «послужить на благо Франции», называя себя единственным, кто способен добиться у Вильгельма I отказа от завоеваний. Претендент даже отправил прусскому королю послание, апеллировавшее к духу монархической солидарности, но усилиями Бисмарка на него был дан крайне уклончивый ответ[516].

Сразу же после свержения Бонапарта в Париже также неожиданно появились герцог Жуанвильский и герцог Шартрский (Омальский) — сыновья Луи-Филиппа Орлеанского, свергнутого революцией 1848 г. Первый из них безуспешно пытался получить под свое командование дивизию или корпус. Его брат сумел вступить в ряды действующей армии под именем Роберта де Лафорта. Что касается наследника престола от Орлеанской династии, тридцатитрехлетнего графа Парижского, то он был вынужден остаться в Лондоне. В этом правительство, безусловно, проявило государственную мудрость, ибо орлеанисты и легитимисты продолжили плести интриги и даже пытались договориться между собой об объединении усилий и выставлении единого кандидата[517].

Что касается левых республиканцев, то они вдохновлялись революционным примером 1793 г., увенчавшимся изгнанием интервентов с французской земли. Многие всерьез полагали, что провозглашение республики во Франции заставит немцев остановиться: те не осмелятся идти к Парижу, имея теперь против себя вооруженный народ. А если пруссаки и пренебрегут этой угрозой, то их ждет новое «поражение при Вальми». Правительство подыгрывало этим ожиданиям. Так, 21 сентября 1870 г. министр внутренних дел Гамбетта издал манифест, в котором напомнил французам о создании Первой французской республики 78 лет назад и об успешном изгнании ею со «священной земли родины» иностранных интервентов[518]. Жюль Ферри жаловался на запугивающий провинцию экстремизм крайне левых — новых «якобинцев» и социалистов, подобных «кастрюле, привязанной к хвосту республиканской партии», но Гамбетта философски говорил о невозможности «отрезать собственный хвост»[519].

Апелляция к временам Робеспьера, Дантона и Карно не была лишь пропагандой. Оказалось, что революционные образы прошлого обладают реальной мобилизационной силой. Революция 4 сентября воспринималась не просто как свержение одного политического режима и установление другого: в ней видели залог долгожданного перелома в войне и победы. Один парижанин выразил убеждение многих вокруг себя: «Теперь наше дело правое и справедливость на нашей стороне, невозможно, чтобы победа не осталась за нами»[520]. 6 сентября решением правительства численность парижской Национальной гвардии была увеличена на 90 тыс. человек, невзирая на возможные последствия для общественного порядка. Отклик парижан был столь массовым, что даже превзошел расчеты властей. К октябрю численность Национальной гвардии в городе достигла 340 тыс. человек при 280 тыс. винтовок и некотором количестве пушек, изготовленных по подписке.

С. Одуэн-Рузо характеризует обстановку сентября 1870 г. как второе «священное единение», пришедшее на смену всплеску патриотических и верноподданнических чувств середины июля[521]. Подобное внутриполитическое «перемирие» продлилось в Париже и на французском Юге лишь до конца сентября, когда крайне левые поспешили разорвать свои связи с правительством «национальной обороны». Поддержка правых консервативно настроенных сил, в целом, сохранилась вплоть до ноября, когда действия Гамбетты оттолкнули монархические провинциальные элиты. Окончательный разрыв, однако, произошел только 24 декабря 1870 г. — дата роспуска военным министром Генеральных советов департаментов, обвиненных в нежелании продолжать войну.

Пытаясь «приручить» провинцию, новые власти старательно избегали всего, что могло бы противопоставить республике церковь. Католическое духовенство встретило падение Второй империи без каких-либо сожалений. Относясь с подозрением к пришедшим к власти республиканцам, церковь выразила полную солидарность с мыслью, что национальная оборона стоит превыше всего. Епископ города Перпиньян, столицы исторической области Руссильон на самой границе с Испанией, в частности, обратился 10 сентября к пастве своего диоцеза со следующим призывом: «Когда родина в опасности, все — Кесарю: богатство, общественное положение, все, что может быть необходимым для ее спасения»[522]. К этому примешивалось и неприятие «еретиков»-пруссаков, от которых заранее ждали притеснений католической веры. Следуя примеру архиепископов Парижского и Реннского, по всей Франции для размещения французских солдат и раненых обеих армий были открыты двери принадлежащих церкви зданий. Значимым был вклад духовенства и в традиционное попечение об увечных и больных, военнопленных и сиротах.

Надо сказать, что в ходе войны многие приходские священники существенно подняли свой авторитет и влияние среди сограждан на оккупированных немцами территориях. После бегства гражданских властей они остались самой авторитетной силой, выступая в непривычной роли народных представителей и дипломатов. Особенно успешно французские кюре ладили с единоверцами-баварцами. Как они не без удовлетворения отмечали, церковные службы переживали невиданный наплыв слушателей[523]. Потрясения войны способствовали всплеску религиозных чувств французов.

Отдельную проблему для нового республиканского правительства составлял поиск взаимопонимания с генералами. Эти отношения с самого начала были окрашены взаимным недоверием. На протяжении всего существования Второй империи республиканцы были критиками профессиональной армии, слишком тесно связанной не с нацией, а с правящим режимом и часто поворачивавшей оружие против оппозиции. Именно это имел в виду Камиль Пельтан, когда называл армию «преторианцами»[524].

Кроме того, подавляющее большинство офицерского корпуса, присягавшего на верность не только конституции, но и лично императору, составляли убежденные монархисты. Пленение Наполеона III и угроза завоевания заставили многих из них отложить соображения политического порядка в сторону. Но это не избавляло от многочисленных конфликтов между назначенными Гамбеттой префектами-республиканцами и военными властями на местах. В Лионе генерал Мазюр отказался открыть арсеналы для вооружения новых батальонов национальной гвардии, сочтя их политически слишком «красными». Муниципальный совет Лиона в конце сентября жаловался: «Военные власти бессильны или неспособны что-либо сделать самостоятельно <…> и отказывают во всяком своем содействии»[525]. В начале октября Мазюр был отозван. Однако в ряде мест верх в этой борьбе за полномочия одерживали военные. В Лилле префект Ашиль Тестелен подал прошение об отставке, мотивируя это «подлинным заговором всех генералов, которые не желают ничего предпринимать»[526].

Впрочем, ни о каком заговоре генералов против Республики речи, конечно, не шло. Чаще их бездействие было следствием отсутствия необходимых в чрезвычайной ситуации качеств. Среди примерно 70 генералов, оставшихся в распоряжении новых властей, больше трети были людьми весьма преклонных лет, растерявшими в тыловых гарнизонах всякий боевой опыт и энергию. Это поставило перед правительством не только проблему призыва под знамена нескольких сотен тысяч новобранцев, но и поиска новых способных командиров.

Генералов отвращала не столько самозванная Республика, сколько сама концепция войны, которую собирались вести республиканцы. Гамбетта рассчитывал повторить успех северян в недавней Гражданской войне в США, создав с нуля массовую призывную армию. Однако формальный глава правительства Трошю полагал, что современное оружие в корне изменило характер войны в сравнении с опытом «поголовного вооружения» революционного 1793 г. Это объясняет и тот скепсис, с которым Трошю оценивал возможности собранных в провинциях новых армий. Генерал cоветовал Гамбетте использовать их для обороны городов и с самого начала не питал, похоже, больших надежд на деблокаду Парижа извне[527]. Даже предложивший Республике свои услуги генерал Бурбаки предостерегал правительство: «Сколь я уверен в солдатах, питающих страх и уважение по отношению к своим начальникам, <…> столь же я остерегаюсь сборищ людей, которые безо всякой дисциплины и преданности своим офицерам принуждены сражаться в чистом поле»[528]. Впрочем, никакой альтернативы по большому счету у правительства не оставалось.

С блокированием Парижа немецкими войсками остальная Франция была предоставлена сама себе, и казалось, что всякая попытка организовать борьбу будет обречена на провал. Связь с северными департаментами была практически потеряна. На западе страны республиканцам приходилось считаться с роялистами и настороженно принявшим революцию духовенством, сохранившим огромное влияние на крестьян. Крайне бурно разворачивалась политическая агитация на юге страны, в Провансе. Контроль над ситуацией со стороны центрального правительства здесь ослаб еще в течение августа 1870 г. С падением Второй империи в регионе воцарилась подлинная анархия.

Покончить с хаосом в Марселе был отправлен поэт и историк Альфонс Эскирос — убежденный республиканец, избранный от города депутатом Законодательного корпуса в 1869 г. Первой заботой Эскироса было отправить из города толпы вооруженных людей, но в Париже не видели от них большой пользы. Юг Франции был охвачен паническим ожиданием появления пруссаков, обстановка быстро накалялась. Не дождавшись от правительства национальной обороны руководящих указаний, республиканские группы в Марселе решили взять дело организации борьбы с противником в свои руки. 18 сентября ими было провозглашено создание «Лиги Юга» во главе с Центральным комитетом, сформированным из делегатов окрестных департаментов. Комитет с самого начала был расколот между двумя фракциями. Умеренные во главе с Эскиросом видели себя лишь лояльными помощниками правительства. Радикалы-максималисты агитировали за «параллельную войну» с врагом, в которой Юг был бы союзником Парижа, но не более того.

«Лига Юга» действовала в тесном контакте с муниципальными властями Марселя и сумела распространить свое влияние на четырнадцать департаментов в долине реки Роны на юго-востоке страны. Опираясь на местные республиканские клубы, масонские ложи и прессу, Лига смогла наладить четкую организацию. Однако сотрудничество с префектами и военными оставляло желать лучшего. Гамбетта приветствовал патриотизм марсельцев, однако с самого начала заподозрил их в сепаратистских тенденциях. К тому же пример южан оказался заразителен. 28 сентября в Тулузе возникла аналогичная «Лига Юго-Запада». В Безансоне провозгласили создание «Лиги Востока». Состав активных участников этих объединений был чрезвычайно пестрым: от умеренных республиканцев до социалистов и сторонников Интернационала. Куда более консервативную окраску имела «Лига Запада», возникшая на территории Бретани, в отличие от своих «сестер», по инициативе самих префектов[529].

Просчеты правительства и новые военные неудачи быстро политизировали и радикализовали программы этих Лиг. Их лидеры высказались в пользу новой конституции, административной децентрализации и муниципального самоуправления. Они расходились с Гамбеттой и в вопросах военной стратегии. Если правительство национальной обороны склонилось к ведению «классической» войны против немцев, в рамках которой добровольческие отряды и партизаны были призваны играть сугубо вспомогательную и подчиненную армии роль, то большинство лидеров Лиг требовало сделать войну «общенародной». Они не доверяли офицерам наполеоновской армии и не хотели сводить стратегию войны к деблокаде Парижа[530].

Неспокойно было и в соседнем Лионе. Здесь известие о Седанской катастрофе вызвало к жизни Комитет общественного спасения, поднявший над городской ратушей красный флаг уже утром 4 сентября, опережая революционные события в столице. Присланный сюда префектом профессор Поль-Арман Шальмель-Лакур, посвятивший свое красноречие и бойкое перо журналиста продвижению республиканских идей, был встречен лионцами в штыки. Местный Комитет продолжил держаться независимо и даже, в свою очередь, направил в Париж небольшую делегацию в качестве своеобразного дипломатического представительства[531]. На протяжении всего сентября положение префекта оставалось крайне шатким после проведенных муниципальных выборов. Двоевластие не помешало, однако, оборонительным работам вокруг Лиона и формированию отрядов национальной гвардии.

События во втором по величине городе Франции привлекли внимание революционеров-анархистов. В Лион из Швейцарии немедленно прибыл их неформальный лидер Михаил Бакунин, увидевший в хаосе франко-германской войны исторический шанс построения общества, освобожденного от пут государства. 26 сентября его сторонники провозгласили образование Революционной федерации коммун с радикальной программой переустройства всей страны. Не стали бакунисты медлить и с вооруженным выступлением.

Решение муниципального совета Лиона о снижении поденной оплаты рабочим национальных мастерских вывело 28 сентября на улицы города многотысячную демонстрацию. Революционно настроенные ораторы сумели направить всеобщее недовольство против отцов города. Митинг перед городской ратушей увенчался ее захватом и попыткой сформировать новое городское правительство[532]. Префект департамента Рона Шальмель-Лакур вместе с городским прокурором Луи Андриё оказались заблокированы в здании префектуры. Андриё не без юмора вспоминал, что воспользовался представившимся временем, чтобы составить постановления об аресте тех, кто его арестовал[533].

Бакунин убеждал товарищей действовать по-революционному решительно, но большая часть местных батальонов национальной гвардии осталась верна умеренным республиканцам. Как только законное руководство города объявило об отмене решения о снижении поденной оплаты, удовлетворенные рабочие стали расходиться по домам. Попытка восстания провалилась, и Бакунину пришлось спешно покинуть Францию, чудом избежав ареста и кровопролития[534]. Лионцы были готовы ревностно бороться за обретенную свободу самоуправления, но в массе своей прохладно реагировали на призывы к социальным и политическим экспериментам.

[499] Deschanel P. Op. cit. P. 60.

[500] Hazareesingh S. Republicanism, War and Democracy: The Ligue du Midi in France’s War Against Prussia, 1870–1871 // French History. 2003. Vol. 17. Issue 1. P. 55.

[501] Trochu L. Oeuvres posthumes. T. I. P. 198–199.

[502] Audoin-Rouzeau S. 1870. La France dans la guerre… P. 178.

[503] Ibid. P. 180–181.

[504] Цит. по: Farcy J-Cl. La guerre de 1870–71 en Eure-et-Loir. Chartres, 1981. P. 31.

[505] La guerre de 1870–71. La défense nationale en province: Mesures générales d’organisation. P. 70.

[506] Andrieux L. A travers la République: Mémoires. Paris, 1926. P. 39.

[507] Paris assiégé, 1870–1871: Correspondance Fouqué — Le Coeur. Paris, 2014. P. 103–104.

[508] Chanet J-Fr. Op. cit. P. 218.

[509] Guislin J-M. Le Nord, Douai et Rimbaud pendant la guerre de 1870 et la Commune // Revue du Nord. 2006. № 1. P. 98.

[510] Записка контр-адмирала Лихачева от 14/26 августа 1870 г. РГАВМФ. Ф. 410. Оп. 2. Д. 3175. Л. 7–8 об.

[511] Audoin-Rouzeau S. 1870. La France dans la guerre… P. 133–137.

[512] Цит. по: Bonhomme É. Bordeaux et la Défense nationale // Annales du Midi. 1998. T. 110. № 223. P. 323.

[513] Цит. по: Audoin-Rouzeau S. 1870. La France dans la guerre… P. 155.

[514] Цит. по : Deschanel P. Op. cit. P. 63.

[515] Osgood S.M. French Royalism under the Third and Fourth Republics. The Hague, 1960. P. 5–6.

[516] Mitchell A. The German Influence in France after 1870: The Formation of the French Republic. Chapell Hill, 1979. P. 51.

[517] Roth F. La guerre de 1870. P. 215–216.

[518] Forrest A. The Legacy of the French Revolutionary Wars: the nation-in-arms in French republican memory. Cambridge, 2009. P. 115–116, 122.

[519] Bonhomme E. Gambetta et Bordeaux // Les annèes 1870–1871 dans la Sud-Ouest Atlantique. Bayonne, 2012. P. 51–52.

[520] Paris assiégé, 1870–1871… P. 146.

[521] Audoin-Rouzeau S. French Public Opinion in 1870–71… P. 402.

[522] Цит. по: Gadille J. La Penseé et l’action politiques des évêques françaises au début de la IIIe République, 1870–1883. Vol. I. Paris, 1967. P. 209.

[523] Bourachot A., Ortholan H. Les deux sieges de Paris, 1870–1871. Paris, 2016. P. 109–110.

[524] Crépin A. Op. cit. P. 280–283.

[525] Enquête parlementaire sur les actes du Gouvernement de la Défense nationale. T. II. P. 15.

[526] Цит. по: Bonhomme É. Les militaries et le gouvernement de Défense nationale: les officiers républicains de la défaite à la politique // Militaires en République, 1870–1962. Les officiers, le pouvoir et la vie publique en France: Actes du colloque international. Paris: Publications de la Sorbonne, 1999. P. 579.

[527] Bourachot A., Ortholan H. Op. cit. P. 158.

[528] Цит. по: Bonhomme É. Les militaries et le gouvernement de Défense nationale… P. 579.

[529] Tanguy J.-Fr. La Bretagne entre conquête républicaine et intégration nationale: 1870–1914 // Annales de Bretagne et des Pays de l’Ouest. 2004. Vol. 111. No. 4. P. 76–81; Audoin-Rouzeau S. 1870 La France dans la guerre… P. 168–169.

[530] См. подробнее: Hazareesingh S. Op. cit. P. 55–65, 71–78.

[531] Greenberg L.M. Sisters of liberty: Marseille, Lyon, Paris and the reaction to a centralized state, 1868–1871. Cambridge (Mass.), 1971. P. 227.

[532] Enquête parlementaire sur le 4 septembre. La revolution lyonnaise du 4 septembre 1870 au 8 février 1871. P. 68–73.

[533] Andrieux L. Op. cit. 59–60.

[534] Greenberg L.M. Op. cit. P. 236–237.