Жизнь Ленро Авельца: читать начало книги онлайн

8. Кофе с генералом Уэллсом

Здание, где мы расположились, находилось в десяти минутах езды от Цюриха. Через прозрачные стены открывался прекрасный вид на горы и озеро, которые по вечерам окутывал нисходящий туман. Старинные улицы города манили витринами кафе, колокольным звоном, запахами кофе и свежего хлеба, неторопливыми трамваями.

Казалось, время здесь остановилось, и нет на свете огромных монстров-городов, нет радиоактивных кратеров в Африке, нет выжженных ультрафиолетом пустошей Китая, осиротевших городов; всё, что взаправду существует, – альпийская пастушья деревушка и близкая Ривьера.

В этом тихом закутке, скрытом от штормов цивилизации горной грядой и иронией местных банкиров, наша работа приобретала умозрительный характер – наверное, именно поэтому Уэллс не любил европейский штаб и постоянно норовил смыться в какую-нибудь горячую точку; по той же причине я полюбил Цюрих и при первой возможности пытался вернуться сюда и решать проблемы злосчастной планеты, находясь от них как можно дальше.

Это тоже было непросто – особенно в первый год, когда мне приходилось совмещать должности начальника канцелярии Уэллса и его личного помощника.

Приказ о создании ОКО был подписан за день до того, как мы приземлились в Цюрихе, полномочия ещё не прояснили, команду и штат только предстояло сформировать, бюджета не было, а коллеги из Лэнгли и с набережной Альберта инициативы в общении не проявляли. Мне пришлось лично заниматься оснащением и декорированием кабинета Уэллса (вот где неожиданно пригодился спецкурс по дизайну интерьера в Аббертоне).

Сам я занял смежный кабинет в штабе и снял небольшую трёхэтажную виллу в Цолликоне. По новым правилам я был вынужден расстаться со своими телохранителями, нанятыми ещё отцом, и заменить их на охрану из ОКО. Ребята, отправившиеся сторожить владения на Ривьере, несильно огорчились: если в Брюсселе и в Нью-Йорке они всего-то провожали меня от дома до работы и обратно, то в ОКО им пришлось бы попотеть.

Как личный помощник Уэллса, я должен был следовать за ним днём и ночью, а генерал не имел привычки нормировать рабочий день или следовать графику. С тех пор как Организация выделила нам борт, самолёт постоянно был заправлен и готов к вылету. Уэллсу ничего не стоило вскочить посреди совещания и отправиться в Камбоджу или в Эквадор, и тамошним службам безопасности оставалось лишь купить машину времени, чтобы успеть подготовиться к визиту.

Личная безопасность его мало заботила, хотя Мирхофф и ввёл его в число наиболее охраняемых руководителей Организации. Наши поездки совершались в условиях полной конфиденциальности, с батальоном охраны и приведённым в боеготовность спецназом, машинами скорой помощи и врачами.

Зачем требовались врачи, я понять не могу: Уэллс одним своим видом мог поднять на ноги неизлечимо больного. Он мало спал, ежедневно ел мясо, пил по утрам витаминный коктейль и не доверял компьютерам – всю документацию ему приходилось распечатывать.

Мои усилия по обустройству его кабинета пошли прахом: офисную работу Уэллс не любил, и в этом роскошном помещении (где висели, между прочим, добытые мной оригинальные полотна дадаистов) больше времени проводил я сам – принимая подчинённых, выслушивая доклады и составляя для него краткие сводки. Вообще, если собеседник не горел желанием выхватить нож и приставить его к горлу Уэллса, генералу он казался неинтересным.

Общение со скучными, по его мнению, клиентами оставалось мне. Год спустя Уэллс наконец-то нашёл подходящего начальника канцелярии, и я рассчитывал хоть немного расслабиться. Но генерал назначил меня своим спецпредставителем, и мне пришлось летать на совещания в Ньюарк, курировать работу региональных подразделений и иногда исполнять миссии особой важности – как, например, в Шанхае.

Существовало четыре точки зрения на то, каким должен быть ОКО. Первую и самую скучную представляли так называемые «Регионы» – им казалось, мы должны заниматься исключительно антитеррором, причём лишь в случае, если страна не может справиться своими силами и запрашивает поддержку.

Вторая точка зрения была у администрации Мирхоффа: они видели нас своими длинными руками. Туда, куда Организация не могла дотянуться легально, в серых зонах международного права, мы должны были гарантировать её интересы и защищать от явных и неявных угроз.

Третья точка зрения – моя собственная – заключалась в том, что у нас есть политический потенциал. Борьба с террором – важное дело, но угрозу терроризма сильно преувеличивают; что действительно представляет опасность для мирового порядка – это политическая нестабильность, фашистские и милитаристские режимы, страны-изгои и военные кризисы. Я видел роль ОКО в том, чтобы победить оппортунистов и проложить дорогу к единству Земли.

Наконец, существовала последняя, самая важная позиция – её втайне разделял сам Уэллс. Контроль над пространством Сети, цифровая и полулегальная слежка – этим занимался каждый, кому не лень, от государственных спецслужб до частников и ТНК. По Европе и Америке шли судебные процессы, законодательство резали по живому, а доблестные рыцари жучка и кабеля продолжали собирать информацию о миллиардах жителей Земли.

Уэллс соглашался, что цель оправдывает средства, но добавлял: нужно прояснить цель. Он считал, что подобная информация, фактически полный объём знаний о каждом, кто живёт на планете, ни в коем случае не должна становиться предметом торга в руках грызущихся спецслужб. Он был уверен, что только ОКО, и исключительно потому, что им руководит сам Уэллс, имеет право и возможность употребить эти данные во благо.

Знаете банальную метафору, когда тайную организацию изображают как осьминога, который щупальцами опутывает мир?.. Не поймите превратно, но Уэллс строил именно такой ОКО – всевидящий, всезнающий, близкий к всемогуществу. И тот ОКО, который существует сегодня, построен по его чертежам. Этим легко объяснить его ущербность, несовершенства и вредоносность. Уэллс сделал уникальный инструмент, но настроил его под свою руку.

Наверняка вы слышали, как ОКО называют «всемирным КГБ» – этот штамп родился как раз в пору моей работы. Но не заблуждайтесь: Уэллс тогда только начинал, и даже я, ближайший его соратник, идеологически вполне солидарный, не представлял, до какой степени в будущем он раскрутит полномочия Комитета.

В сражении за очевидное право использовать подразделения Армии Земли для срочных операций без согласования с Ньюарком, победой в котором стала резолюция 418/7, я заслужил очередную порцию ненависти военных, вылившуюся в подставу с беспорядками в Шанхае. Среди других моих побед на Генассамблее – засекреченный бюджет и дополнительное финансирование на строительство суперкомпьютера. За последнее достижение Уэллс подарил мне саблю адъютанта Роберта Клайва из личной коллекции.

Мы натворили много дел, но бóльшая часть того, что нам приписывает Сеть, – клевета. Оппозиции в Алжире мы помогали, но открытое восстание никогда не предполагалось; о финансовом крахе Мумбаи мы сами узнали из новостей, а концлагеря в Ливане создала местная военная хунта. Да, мы «арендовали» там камеры для наших подопечных, но остальное, что там творилось, отношения к нам не имело.

Об этой беспокойной планете, где кризис каждый день, я расскажу две истории.

Первая случилась ещё перед революцией Джонса в Шанхае. Помните, в Оттаве распылили штамм эболавируса? Менее летальный и заразный, чем EVZ-11, он тем не менее унёс с собой триста тридцать восемь жизней. Проблема была в бездарной эвакуации, но вина лежит и на нас: мы вели японских террористов от самого Пуэрто-Рико, где они синтезировали вирус. Через Гавайи они прилетели в Ванкувер, откуда двинулись на восток. Их целью был Нью-Йорк, мы могли перехватить их по дороге, но администрация генсека умоляла подождать: они хотели получить прямое свидетельство опасности биологического оружия. Теракт недалеко от Нью-Йорка дал бы возможность Организации получить контроль над всеми ведущимися в этой области работами.

По команде сверху мы их спровоцировали. Я не снимаю с себя вину и признаюсь: на совещании стоял вопрос, оповещать ли муниципальные службы Оттавы заранее. Уэллс колебался. Я выступил против. Я его убедил.

Так что, в отличие от Чили, Алжира, Мумбаи и даже пыток в Ливане, за Оттаву я несу персональную ответственность.

Спросите, как мне спится по ночам? Отвечу: спокойно.

Оттава – не самая приятная страница моей биографии, но я давно превратился в утилитариста, так что описывать свои переживания, как сделали бы другие, не вижу смысла. Душевных терзаний я не испытывал: тех людей судьба выбрала наугад – трагедия, но данность. Realpolitik, которой я занимаюсь всю жизнь, неприятная штука: не злая, жестокая или гнилая, как любят показывать в плохих фильмах, но неприятная и способная поколебать чувствительных.

Решения принимаются не на основе убеждений, а из профессиональных знаний, подготовки и воображения. Люди погибнут. Есть вариант, как их спасти? Обсудим. Если нет – голосуйте «за».

Я не собираюсь рассказывать о высших целях или справедливости, я знаю, что у генерала Уэллса был моральный кодекс и он старался ему следовать, но у меня такого кодекса никогда не было. Некоторые вещи мне противны, а некоторые вызывают у меня восхищение. Я не перекладываю ответственность за свои решения на мифологических персонажей или умерших тысячелетия назад людей. Я принимаю решения сам. Это вопрос личного выбора.

Такая работа не для всех, и многие уходят. Они преподают, консультируют, анализируют, заплывают жиром, основывают школы и университеты, занимаются полезным и эмоционально стабильным делом. Правильно ли они поступают? Я не знаю.