«В случае вторжения его [Наполеона] в Россию следует искусным отступлением заставить неприятеля удалиться от своего операционного базиса, утомить его мелкими предприятиями и завлечь внутрь страны. А затем с сохраненными войсками и с помощью климата подготовить ему, хотя бы и под Москвой, новую Полтаву…»
Запланированное отступление требовало организованной эвакуации. Причем, учитывая специфику данного района, эвакуировать следовало не только предприятия, не только материальные ценности, население, скот, но и огромное количество раненых и медицинского персонала.
Сверхсекретное постановление ГКО за № К-З-17/ СС по этому вопросу вышло 31 июля 1942 года.
Удивительно, но, по информации председателя крайисполкома В. А. Шадрина, направленной в Военный Совет Северо-Кавказского фронта, это постановление по непонятным причинам было получено им только 11 августа 1942-го, то есть спустя две недели после его выхода[71].
Тем не менее, к чести Шадрина, он не стал дожидаться постановления, а на свой страх и риск уже 27 июля 1942-го начал эвакуацию.
Так, до 2 августа 1942-го был эвакуирован весь партийно-советский актив.
А до 3 августа было «поднято» к эвакуации… так в документе!.. около миллиона голов скота, до 1600 тракторов и до 600 комбайнов, вывезено 1100 тонн кожи, 963 вагона шерсти, около 8 миллионов пудов зерна и все ценности Госбанка.
И наконец, 4 августа, когда все, самое «ценное», уже было вывезено, настал черед населения и… госпиталей.
И тут оказалось, что эвакуировать одновременно все госпитали невозможно, поскольку для эвакуации такого количества раненых нет транспорта и те, кто может передвигаться, должны уходить пешком.
Ранним утром 5 августа 1942-го начальники госпиталей вместе с ходячими вышли по направлению к Нальчику, а тяжелораненые остались в госпиталях.
Из эвакогоспиталя № 2153 вышли 530 человек, осталось 150, из эвакогоспиталя № 2174 вышли 310, осталось 180.
Всем оставшимся тяжелораненым – с проникающими ранениями в грудь, череп, брюшину – требовался врачебный уход. Это поставило в трагическое положение врачей и медсестер, вынужденных тоже остаться в госпиталях.
Эвакуация из района Кавминвод продолжалась порядка двух недель. Но если первые пять дней, с 27 июля до 2 августа, когда выезжала элита, выгоняли скот и вывозили шерсть и кожу, эта эвакуация проходила организованно, то с 4 августа, когда настал черед раненых и населения, она превратилась в бегство.
Проходящие эвакопоезда брались с боем, телегу с лошадью невозможно было купить ни за какие деньги, и толпы людей уходили пешком, бросая самые необходимые вещи и теряя в неразберихе детей.
В этом потоке шла и 6-летняя Ирочка Гринфельд с матерью и отцом, сотрудником одесского Бакинститута. Они шли пешком под непрерывной бомбежкой, и во время одной из бомбежек девочка потерялась. Нашли ее через месяц в Ташкенте.
Как она попала в Ташкент, кто помогал ей выжить, Ирина, живущая сегодня в США, не знает. Единственное, что запало ей в память, это сопровождавший ее в пути маленький плюшевый мишка[72].
Последним днем эвакуации края стало 7 августа 1942-го, так как к утру 8-го большинство городов Кавминвод были захвачены.
Всего было эвакуировано порядка 60 тысяч человек, хотя председатель крайисполкома называет более высокую цифру – 100 тысяч.
Из находящихся в госпиталях 33 тысяч раненых было вывезено 18.
Еще 12 тысяч ушли пешком, а оставшиеся в госпиталях три тысячи вместе с врачами и медицинскими сестрами были брошены на произвол судьбы.
Согласно данным ЧГК, число уничтоженных в крае составило 31 645 человек.
Из них 27 тысяч евреев, в том числе и безымянные врачи одесского Бакинститута.
Единственной памятью о них служит почтовая открытка.
Старая, пожелтевшая почтовая открытка, написанная в смятении чувств странной женщиной Евгенией Подкопаевой и отправленная куда-то в Сталинабад без уверенности в том, что она попадет к адресату.
В 1944-м Подкопаева вернулась в Одессу, но в Бакинститут ее не приняли. Ну действительно, кому нужна была эта свидетельница трагедии Пятигорска?
Лишенная работы и крыши над головой, женщина покинула Одессу и затерялась где-то «на просторах родины чудесной».
Судьба доктора Эсфирь Пугач сложилась более счастливо. Она дождалась пришедшего с фронта мужа. Защитила свою, написанную еще до войны, диссертацию и вновь заняла свое место начальника Пастеровской лаборатории.
Но память о друзьях и коллегах, погибших в 1942-м в Пятигорске, как видно, не покидала ее. Иначе зачем бы она хранила эту почтовую открытку?
«Рукописи не горят!» – глаголет старина Воланд.
Почтовые открытки, видимо, тоже «не горят».
[71] Информация В. А. Шадрина, от 11 августа 1942 г. ГАСК. ф. Р. оп.12, д. 33, л. 1–2.
[72] Из телефонного интервью с Ирой Гринфельд. Лос-Анджелес, 2005. Беседу вела Лиля Гиммельфарб.