Записки еврея (старая орфография): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Часть первая

Мнѣ уже сорокъ лѣтъ. Жизнь моя не наполнена тѣми романическими неожиданностями, которыя бросаютъ читателя въ жаръ и холодъ. Напротивъ того, она очень проста и мелка. За всѣмъ тѣмъ, еслибы я владѣлъ даромъ слова присяжнаго разсказчика, она могла бы заинтересовать, если не всякаго читателя, то, покрайней мѣрѣ, еврейскую читающую публику. Какъ иногда одна капля воды представляетъ вооруженному глазу натуралиста цѣлый микрокозмъ для наблюденій, такъ и узкая тропинка, по которой протащилъ я красную половину своей разнообразной жизни, вмѣщаетъ въ себѣ замѣчательнѣйшія стороны еврейской общественной и религіозной жизни послѣднихъ четырехъ десятилѣтій, съ ея прямыми и косвенными вліяніями на жизнь каждаго отдѣльнаго еврея. Еслибы удалось мнѣ облечь все то, что я видѣлъ и перечувствовалъ въ теченіе моей жизни, въ соотвѣтствующую форму слова, то мои собратія по вѣрѣ живо сознали бы тотъ особаго рода кошмаръ, который душилъ тяжело спавшій духъ еврея, — кошмаръ, который лишалъ даже возможности облегчить грудь крикомъ или движеніемъ. Но повторяю: я считаю свой трудъ лишь первымъ и можетъ быть очень слабымъ шагомъ на томъ пути пробужденія сознанія, который долженъ привести евреевъ къ новой жизни, соотвѣствующей разумной природѣ человѣка.

I. Отецъ и его покровитель

Я сказалъ выше, что мнѣ наступилъ нынѣ уже сороковой годъ. Добросовѣстность разсказчика, однакожъ, не позволяетъ мнѣ подтвердить это съ достовѣрностью, по неимѣнію къ тому фактовъ. Съ средневѣковыхъ временъ еще, евреи привыкли смотрѣть на жизнь, какъ на пытку, а на смерть, какъ на спасительницу тѣла отъ поруганій, а души — отъ смертныхъ грѣховъ. Рожденіе у евреевъ совсѣмъ не считалось такимъ радостнымъ событіемъ, чтобы о немъ помнить. Смерть и похороны семейныхъ членовъ гораздо счастливѣе въ этомъ отношеніи. Этимъ и объясняется то обстоятельство, что у евреевъ празднуются не дни рожденія, а дни похоронъ, хотя и самымъ грустнымъ образомъ[1]. Да и чему радоваться при рожденіи на свѣтъ новаго страдальца?

Единственный фактъ для опредѣленія моихъ лѣтъ — это мой паспортъ; но онъ, сколько мнѣ извѣстно, такъ же неточенъ, какъ и его примѣты, нарисованныя воображеніемъ секретаря думы. Я помню цѣлую эпоху въ моей жизни, въ которую секретарь думы называлъ мои глаза пивными, собственно по особенной его любви къ пиву. Лишь по смерти этого добраго секретаря, глаза мои были пожалованы въ каріе, и то, кажется, потому, что новый секретарь питалъ особенное уваженіе къ карему цвѣту своихъ лошадей. Лѣта мои, по метрическимъ отмѣткамъ, то стояли на одномъ пунктѣ, то подвергались приливу и отливу, смотря по обстоятельствамъ. До записки меня въ ревизскую сказку, я долгое время совсѣмъ еще не родился[2], а существовалъ не въ зачетъ. Потомъ, долгое время считался груднымъ ребенкомъ. Когда мнѣ наступилъ, по вычисленію моей матери, пятнадцатый годъ, и когда мои родители начали серьезно задумываться, какъ бы скорѣе покончить съ моей холостой жизнью, я вдругъ выросъ по метрическимъ книгамъ до восемнадцати лѣтъ[3]. Совершеннолѣтіе мое, однакожъ, продолжалось не болѣе полугода послѣ женитьба, потому что рекрутскую повинность начали отбывать по числу совершеннолѣтнихъ членовъ семейства. Было необходимо толкнуть меня назадъ, и я вдругъ опять сдѣлался шестнадцатилѣтнимъ. Въ этомъ возрастѣ я оставался около двухъ лѣтъ. Въ промежуткѣ этого времени большое семейство наше разбилось на нѣсколько маленькихъ семействъ[4], и рекрутская очередь отдалилась отъ насъ опять на нѣсколько лѣтъ. Любовь моихъ родителей заставила сдѣлать новый и послѣдній скачокъ, и вотъ я внезапно выросъ до двадцати-двухъ лѣтъ. «Еще нѣсколько лѣтъ, и мой Сруликъ не годится уже въ солдаты!» воскликнула моя мать, прижимая меня къ сердцу, и я вполнѣ сочувствовалъ ея радости.

Когда отецъ мой женился на моей матери, онъ былъ молодымъ вдовцомъ послѣ первой жены, съ которой развелся. Отецъ мой остался круглымъ сиротой въ самомъ раннемъ возрастѣ дѣтства. Отецъ и мать его скончались отъ холеры, оба почти въ одинъ и тотъ же день. Утверждали, что бабушка моя умерла не отъ холеры, а отъ любви къ мужу, котораго не могла пережить, но такъ-какъ у старосвѣтскихъ евреевъ, особенно хасидимской секты[5], любви, даже въ законномъ смыслѣ, не полагается (любовь есть увлеченіе, и увлеченіе абсолютно тѣлесное, а слѣдовательно — постыдное, недостойное каббалистки), то дѣло и было свалено на холеру. Отецъ мой былъ принять въ дои богатаго и бездѣтнаго дяди, гдѣ онъ и получилъ свое воспитаніе.

Въ тогдашнее время, особенно въ литовскихъ и польскихъ городахъ и посадахъ, всѣ евреи учились по одному образцу. Всѣ одинаково проходили несвязную систему ученія еврейскихъ меламедовъ[6]. Всѣхъ одинаково заставши ломать голову надъ кудрявыми коментаріями, не понимая общаго смысла текста[7]. Всѣмъ одинаково преподавался талмудъ, для пониманія котораго способны только рѣдкія натуры. Всѣ одинаково напитывались наукой при помощи толчковъ и пинковъ.

Сказать какому-нибудь отцу, что его хилый золотушной сынишка не рожденъ для пониманія тонкостей талмудейскаго ученія, значило его осрамить и лишиться его милостей навсегда. Какому же меламеду могла придти охота подвергнуться такой непримиримой враждѣ? Поэтому меламеды, терзая несчастныхъ учениковъ въ стѣнахъ хедера, аттестовывали ихъ предъ родителями съ самой лучшей стороны. А изъ этого выходило, что родители благодарили меламедовъ, а меламеды, оставаясь довольны родителями, раздавали ученикамъ-мученикамъ двойную порцію побоевъ, чтобы выжать изъ нихъ что-нибудь. Путаница эта продолжалась очень долго, и изъ-подъ колотушекъ выдвигалось новое поколѣніе, истощенное тѣломъ, робкое, пугливое, забитое, съ совершенной пустотой въ головѣ и сердцѣ.

Отецъ мой былъ исключеніемъ между своими сотоварищами по хедеру. Одаренный отъ природы способностью быстраго пониманія, порядочной памятью и терпѣніемъ, онъ въ восьмилѣтнемъ уже возрастѣ удивлялъ всѣхъ еврейскихъ ученыхъ городка Р. неимовѣрными успѣхами въ изученіи талмуда. Къ одиннадцати годамъ, курсъ его ученія былъ совершенно оконченъ, такъ что онъ былъ въ состояніи вступать въ диспутъ со всѣми знаменитостями ученаго міра города, и одерживать надъ ними побѣдѣ.

Такой феноменъ не могъ оставаться долго въ безвѣстности. Богатый дядя, у котораго онъ воспитывался, гордился имъ и позаботился о немъ, какъ о родномъ сынѣ. Слѣдствіемъ было то, что моего бѣднаго отца — въ двѣнадцать лѣтъ женили на дочери знаменитѣйшаго и бѣднѣйшаго раввина во всей губерніи.

О тѣлесныхъ и душевныхъ качествахъ первой супруги моего отца исторія умалчиваетъ; извѣстно только, что отецъ мой, не видѣвъ назначенной ему спутницы жизни до втораго дня свадьбы[8], нашелъ ее, при дневномъ свѣтѣ, не слишкомъ соблазнительною. Спустя нѣкоторое время, онъ не могъ скрыть своего горя и невольно высказался одному изъ своихъ. друзей, принадлежавшему хасидимской школѣ. Въ отвѣтъ онъ получилъ слѣдующій выговоръ въ свое утѣшеніе:

— Смотри, Зельманъ! Ты поддаешься вліянію діавола-искусителя. Ты ропщешь на Бога, именно за то, за что истинный служитель Его долженъ бы благодарить и восхвалять. Будь твоя жена красивѣе и привлекательнѣе, она отвлекала бы тебя отъ. молитвы и благочестиваго служенія, а съ такою женою, какъ твоя, ты можешь остаться чистымъ душою и тѣломъ.

Послѣ такого отвѣта, отецъ мой твердо рѣшился таить свое горе отъ всѣхъ. Между тѣмъ, богатый дядя его, единственная поддержка его существованія, лопнулъ на какихъ-то подрядахъ, и, въ довершеніе горя, умеръ, не оставивъ ничего, кромѣ неоплатныхъ долговъ и казенныхъ взысканій. Необходимо было серьезно подумать о средствахъ къ жизни, тѣмъ болѣе, что Богъ благословилъ уже отца моего дочерью. Отецъ мой ни къ чему не былъ приспособленъ, кромѣ преподаванія талмудейской мудрости. И вотъ, онъ въ пятнадцать лѣтъ сдѣлался меламедомъ

Сколько я могъ заключить изъ разсказовъ отца, профессія эта ему очень надоѣла. Эта была вѣчная возня съ учениками, которые были гораздо старше учителя, и не уважали его по той простой причинѣ, что не боялись его физической способности отпускать назидательныя пощечины. Онъ ясно видѣлъ всю безплодность своихъ трудовъ и грубость умственныхъ способностей своихъ почти бородатыхъ уже питомцевъ. Въ домашнемъ быту онъ терпѣлъ крайнюю бѣдность. Въ женѣ онъ встрѣтилъ сварливую и вѣчно воркующую голубку съ ястребинымъ клювомъ. Одно развлеченіе заключалось въ талмудейскомъ ученіи, которому онъ и предался всей душой. Но все не прочно подъ луною. Однажды, порывшись въ скудной библіотекѣ, наслѣдованной имъ отъ покойнаго дяди, онъ нечаянно наткнулся на книгу Маймонида[9], и хотя по уставу хасидизма книга эта считается запрещенною, но отецъ не могъ преодолѣть любопытства, и унесъ книгу тайкомъ въ свой хедеръ.

Незамѣтнымъ образомъ даръ мышленія, спавшій въ немъ, какъ казалось, непробуднымъ сномъ, пробудился, и мало по малу различныя сомнѣнія выростали въ головѣ. Но въ книгѣ Маймонида все-таки многое оставалось недоступнымъ отцу моему, и требовались хоть первоначальныя, поверхностныя познанія въ математикѣ и астрономіи, то-есть въ такихъ наукахъ, которыя были знакомы отцу моему по одному лишь еврейскому ихъ названію. И вотъ, онъ твердо рѣшился познакомиться съ этими предметами, на сколько возможно будетъ.

Чтобы не предаваться слишкомъ большимъ подробностямъ, я вкратцѣ скажу, что послѣ неимовѣрныхъ трудовъ и удачныхъ случайностей, отцу моему посчастливилось достать старинныя еврейскія книги по части математики и астрономіи, и онъ на изученіе ихъ бросился съ невыразимою жадностью.

Онъ постигъ, что солнце восходитъ и заходитъ не для одного опредѣленія часа молитвы, что луна всплываетъ на горизонтѣ не для того только, чтобы къ ней подпрыгивать[10], что человѣческая голова создана не для одной ермолки. Новый рядъ идей, родившихся въ его головѣ, поглотилъ всѣ его способности; новый яркій свѣтъ, озарившій его умъ, придалъ блескъ окружающей его грязноватой обстановкѣ. Ученики перестали ему казаться глупыми, а домашній бытъ — горькимъ. Въ немъ создавался новый міръ, и онъ всѣми чувствами и всѣмъ чутьемъ души прислушивался въ процессу собственнаго возрожденія.

Недолго однакожь суждено было бѣдному отцу моему блаженствовать. Внутренніе помыслы человѣка невольно вырываются по временамъ наружу и разрываютъ плотину внутренней замкнутости, какъ бы крѣпка она ни была. Въ диспутахъ моего отца вырывались иногда такія мысли и выраженія, которыя были совершенно чужды талмудейскому и хасидимскому ученіямъ. Даже съ своими учениками онъ при удобныхъ случаяхъ отдалялся отъ прямаго предмета преподаванія, и объяснялъ имъ значеніе и законы новолунія, причины затмѣній[11] и тому подобное. Въ своемъ забытьи, онъ не замѣчалъ той пропасти, которая образовалась мало по малу вокругъ него; не замѣчалъ возраставшей холодности своихъ прежнихъ друзей, и подозрительныхъ пріемовъ родителей своихъ учениковъ, число которыхъ съ каждымъ днемъ уменьшалось подъ различными предлогами. Онъ уже тайно обвинялся въ эпикуреизмѣ,[12] и катастрофа подкрадывалась къ нему все ближе и ближе.

Въ одну изъ пятницъ, вдругъ самымъ неожиданнымъ образомъ, притащился на одноколкѣ тесть отца моего, знаменитый раввинъ города X. Раввинъ этотъ родился, учился, достигъ высокаго сана и состарѣлся въ родной норѣ, выѣзжая изъ своего городка всего раза два въ теченіе семидесяти лѣтъ жизни, и то въ самыхъ торжественныхъ случаяхъ. Въ этомъ дряхломъ фанатикѣ содержалось болѣе стоицизма и пренебреженія къ жизни, чѣмъ въ цѣлой дюжинѣ самыхъ сумасбродныхъ факировъ. Его внезапный пріѣздъ, натуральнымъ образомъ, возбудилъ много толковъ въ городкѣ Р. Послѣ холоднаго, истинно-раввинскаго привѣтствія, гость, не сообщая никому о цѣли своего посѣщенія, отправился въ баню. Возвратившись оттуда раскраснѣвшимся донельзя, съ пейсами и бородою, похожими на мочалки, онъ, не говоря ни слова, переодѣлся въ субботнее платье и побѣжалъ въ синагогу[13]. Цѣлый вечеръ затѣмъ и весь день субботній онъ такъ былъ поглощенъ различными религіозными обрядами[14], такъ былъ погруженъ двойною своей душою[15] въ небесныя созерцанія, что отцу моему рѣшительно не было возможности подступить къ нему съ разспросами. Да и было бы напрасно его разспрашивать: этотъ святой по субботамъ даже не разговаривалъ о житейскихъ вздорахъ и вообще не выражался будничнымъ языкомъ[16]. Тѣмъ не менѣе отецъ мой не могъ не замѣтить какой-то скрытой перемѣны въ обращеніи дражайшей своей половины, и какой-то холодной злобы со стороны святаго тестя, выражавшейся въ частыхъ косвенныхъ взглядахъ и мурлыканіи.

Насталъ часъ таинственной трапезы[17], послѣдней въ день субботный. Къ пріѣзжему гостю собрались всѣ знаменитости кагала города Р. и всѣ ученые хасидимы. Съ нетерпѣніемъ ожидали проповѣди знаменитаго пріѣзжаго,[18] но къ удивленію общества, раввинъ упорно молчалъ.

Одинъ изъ собранія не вытерпѣлъ и съ робостью обратился въ раввину.

— Раби! мы всѣ, сколько вы насъ видите, собрались удостоиться вашего привѣтствія, и имѣть счастіе услышать одну изъ проповѣдей вашихъ, которыя такъ знамениты между дѣтьми Израиля. Наши уши не пропустятъ ни одного изъ драгоцѣнныхъ словъ великой Торы.

Не скоро послѣдовалъ отвѣтъ. Наконецъ, раби отнялъ руку, которая упиралась о его широкій лобъ, и сдвинулъ соболью шапку на затылокъ.

— Братья мои, дѣти Израиля! мой духъ помраченъ, моя душа покрыта пепломъ скорби. Я скорблю за святую вѣру праотцевъ нашихъ. Гнѣва божьяго дрожу я за себя и за васъ, дѣти мои. Между нами эпикуреецъ, нечестивецъ, союзникъ діавола. Ангелы свѣта убѣгаютъ его! Сторонитесь, убѣгайте и вы его! онъ оскверняетъ насъ, онъ дышетъ заразой, какъ моровая язва.

При этомъ возгласѣ все общество взволновалось и невольно отшатнулось, полагая увидѣть какой-нибудь призракъ бродячей души проклятаго грѣшника.

— Раби Кельманъ, раби Цудекъ, раби Мееръ! продолжалъ старикъ: — укажите дѣтямъ Израиля этого зачумленнаго эпикурейца, какъ вы указали мнѣ его вашимъ благочестивымъ письмомъ, за которое да благословитъ васъ Господь.

Въ одно мгновеніе, какъ бы по командѣ, три правыя руки сомнительной опрятности, принадлежащія тремъ доносчикамъ, прицѣлились прямо въ лобъ бѣднаго моего отца.

Въ ушахъ отца моего раздался залпъ, какъ будто изъ нѣсколькихъ орудій; въ глазахъ у него потемнѣло, и затѣмъ засверкали цѣлыя миріады огненныхъ искръ, и какое-то невыразимо-колючее ощущеніе почувствовалось въ правой его щекѣ. Впослѣдствіи, отецъ узналъ отъ очевидцевъ, что въ тотъ моментъ, когда руки трехъ уличителей протянулись къ его лбу, костлявая рука святого его тестя съ быстротою молніи низверглась на щеку обвиненнаго и плотно уложилась на ней полновѣсною, трескучею пощечиною.

Что происходило съ отцомъ моимъ до утра слѣдующаго дня, то-есть подробности изгнанія его изъ собственнаго дома и немилосердіе всего еврейскаго общества въ мнимому отступнику вѣры, я описывать не стану. Конечно, будь другой на мѣстѣ отца, онъ скорѣе вцѣпился бы въ бороду своего тестя, хоть бы она была въ десять разъ святѣе, и вышвырнулъ бы весь хасидимскій сбродъ изъ дома, чѣмъ оставилъ бы самъ свой кровъ и свою семью; но отецъ мой, почти ребенокъ, забитый своимъ исковерканнымъ воспитаніемъ, слабый здоровьемъ, болѣзненный отъ постояннаго умственнаго напряженія и отъ сидячей жизни, безъ воли и энергіи, не могъ вступить въ такую неровную борьбу. Его вытолкали изъ дому и онъ всю ночь напролетъ бродилъ по грязнымъ улицамъ города, и лишь утромъ, пріютивъ окоченѣвшіе свои члены въ небольшой молельнѣ, погрузился въ тяжелый и неспокойный сонъ.

Грубый толчокъ прислужника большой синагоги разбудилъ его.

[1] Ежегодно, въ день похоронъ близкихъ родственниковъ, евреи зажигаютъ свѣчи, какъ эмблему души усопшаго, молятся въ синагогахъ за упокой, а иные даже постятся. Въ эти грустные дни не допускаются никакія душевныя и тѣлесныя наслажденія.

[2] Общества евреевъ большею частью состояли изъ пролетаріевъ-паразитовъ, которые не только не были въ состояній отбывать подушную и прочія повинности, но и самое свое существованіе поддерживали насчетъ обществъ. Это понуждало общества стараться, всѣми неправдами, уменьшить численности своихъ членовъ, по ревизскимъ сказкамъ, скрывая, по возможности, число родившихся незадолго до ревизіи.

[3] Евреи тогдашняго времени до такой степени строго выполняли велѣніе Еговы: «плодитесь и множитесь», что имѣли обыкновеніе сочетать бракомъ малолѣтнихъ дѣтей, неразвившихся еще даже физически. На каждомъ шагу встрѣчались пятнадцатилѣтніе отцы семействъ, обучавшіеся еще въ еврейскихъ школахъ, и матери — игравшія въ куклы. Правительство обратило, наконецъ, вниманіе на эту аномалію, и указомъ воспретило раввинамъ вѣнчать юношей, недостигшихъ еще восьмнадцатилѣтняго возраста, а дѣвицъ моложе шестнадцати лѣтъ. Ужасъ объялъ евреевъ при этой страшной вѣсти: она смотрѣли на эту мѣру, какъ на прямое посягательство на главный догматъ вѣры. Страшную эпоху эту евреи прозвали «Бегуяесъ», т.-е. Смуты. Оставалось единственное средство — обойдти законъ, прибѣгнувъ къ кошельку. Нѣкоторые, при первой вѣсти объ изданіи указа, сочетали дѣтей даже семилѣтокъ. Неуспѣвшіе же сдѣлать это, до обнародованія указа, платили щедро кому слѣдуетъ, и метрическія книги, и свидѣтельства переправлялись искусными руками, такъ что сотни малолѣтокъ достигали вдругъ, по милости чиновниковъ, совершеннолѣтія, опредѣленнаго для вступленія въ бракъ.

[4] Самымъ страшнымъ бичомъ была для евреевъ, въ то время, рекрутская повинность. Въ рекруты принимались и малолѣтнія дѣти, которыя, до совершеннолѣтія и вступленія въ дѣйствительную службу, разсылались по отдаленнымъ пунктамъ Россіи, отдавались на прокормленіе колонистамъ а поселянамъ, или помѣщались въ кантонистскія школы для обученія. Дѣти эти терпѣли жестокія мученія отъ пьяныхъ дядекъ-солдатъ и отъ грубыхъ хозяевъ, обращавшихся съ жиденятами какъ съ животными. Многія изъ этихъ несчастныхъ дѣтей погибали въ пути отъ холода, жестокаго обращенія, истеченія болѣзней или умирали въ глуши гдѣ-нибудь, еще до вступленія въ военную службу. Многія добровольно и поневолѣ измѣняли своей религіи. Къ фронтовой службѣ еврейскіе солдаты рѣдко допускались; ихъ помѣщали въ оркестры, швальни, канцеляріи или опредѣляли деньщиками къ офицерамъ. Весьма естественно, что евреи искали средствъ уклоняться отъ рекрутчины. Родныя матери собственноручно калечили своихъ любимыхъ дѣтей, чтобы сдѣлать ихъ негодными къ военной службѣ. Денежники нанимали охотниковъ или вступали безъ всякой надобности въ купеческое сословіе, свободное отъ рекрутской повинности; большія мѣщанскія семейства разбивались на нѣсколько маленькихъ семействъ. Всѣ эти маневры и переходы требовали согласія обществъ, а потому обходились очень дорого. Коноводы обществъ, въ буквальномъ смыслѣ слова, грабили несчастныхъ и высасывали ихъ, какъ піявки. Во всѣхъ еврейскихъ посадахъ и поселеніяхъ встрѣчались оборванные нищіе въ рубищахъ, существовавшіе однимъ подаяніемъ и считавшіеся по паспортамъ купцами или купеческими сыновьями. Эти нищіе собирали круглый годъ копейки, чтобы къ концу года образовать изъ этихъ копеекъ сумму для взноса гильдейской повинности.

[5] Религіозная сторона евреевъ въ Россіи оттѣняется тремя кастами: бѣлорусскими хасидимами (добродѣтелями), польскими хасидимами, и миснагдами (противниками). Для читателей, незнакомыхъ съ сектаторствомъ евреевъ, я вкратцѣ поясню свойства этихъ кастъ. Миснагды суть пуритане евреевъ. Они чтятъ ветхій завѣтъ и благоговѣютъ предъ талмудомъ. Исполняютъ безъ всякихъ толкованій самомалѣйшія религіозныя обрядности, и не уклоняются отъ древняхъ обычаевъ. Это люди религіозно-честные, серьезные, далекіе отъ ханжества и подкраски. Между миснагдами и хасидимами существуетъ постоянная, ничѣмъ неугасимая вражда, выражающаяся нерѣдко кулачною расправою. Хасидимы вообще составляютъ странную смѣсь евреизма, пиѳагорщины, діогенщины и крайняго цинизма. Большею частью они тунеядствуютъ, населяя собою синагоги. Проводятъ всю жизнь въ хасидимскихъ кружкахъ, толкуя о каббалистическихъ тонкостяхъ и разжигая свою фантазію непомѣрными спиртуозными возліяніями, оставляя свои многочисленныя семейства на плечахъ простаковъ-единовѣрцевъ, слѣпо вѣрующихъ въ аристократичность душъ пьяныхъ хасидимовъ. Безбрачность у хасидимовъ не встрѣчается: у каждаго изъ нихъ жена и цѣлая куча маленькихъ оборвышей. Несмотря, однакожъ, на склонность хасидимовъ къ брачной жизни, жены играютъ у нихъ ту же самую унизительную роль, какъ и у дикихъ. Хасидъ почти не смотрятъ и не разговариваетъ съ своей забитой, несчастной половиной, принимаетъ же онъ ея ласки лишь вліяніемъ дьявольскаго навожденія, какъ выражаются хасидимы. На жену возлагаются всѣ тягостныя домашнія работы и заботы о существованіи, въ то время какъ мужъ витаетъ въ надзвѣздныхъ сферахъ. Чѣмъ грязнѣе и неопрятнѣе наружность хасида, тѣмъ святѣе онъ считается. Онъ уклоняется отъ различныхъ религіозныхъ обрядовъ, подъ разными предлогами, и ему это не вмѣняется въ преступленіе, какъ всѣмъ прочивъ евреямъ: «Вѣроятно, такъ нужно», говорятъ евреи: «куда намъ понимать его!». Обыкновенно хасидъ не имѣетъ понятія ни о грамматикѣ древне-еврейскаго языка, ни объ еврейской литературѣ. Хасиды — это еврейскіе спириты. Они вѣруютъ переселенію душъ въ людей и животныхъ. Еврейская каббала, составляющая главный предметъ изученія для этой касты, имѣетъ мистическій характеръ. Это мудрое ученіе построено на такомъ паутинномъ фундаментѣ, что, при малѣйшемъ дуновеніи здраваго разсудка, все зданіе падаетъ и превращается въ прахъ. Но тѣ, которые не высмотрѣли во время ложныхъ основаній этого ученія, находятъ при дальнѣйшей его постройкѣ нѣкоторую систематичность и послѣдовательность, и гоняются за этимъ пестрымъ умственнымъ миражемъ всю жизнь. Польскіе хасидимы еще болѣе невѣжественны, хотя и чистоплотнѣе. Это знахари и чудотворы еврейской націи. Они даже не утруждаютъ себя изученіемъ каббалы. Вся сила, импонирующая въ нихъ еврейскую публику, заключается въ арлекинскихъ ихъ костюмахъ, въ какихъ-то нечеловѣческихъ звукахъ, стонахъ и гримасахъ, обнаруживающихся во время молитвы и даже разговоровъ самыхъ обыденныхъ. Къ нимъ стекаются цѣлыя толпы евреевъ для испрошенія индульгенцій, для излеченія отъ всякаго рода недуговъ; къ нимъ обращаются еврейки, для излеченія отъ безплодія, и надобно отдать имъ справедливость, что въ этомъ отношеніи — они творятъ чудеса.

[6] Меламеды или учителя, въ прежнее время не подверглись никакому предварительному экзамену; кто хотѣлъ, тотъ и дѣлался меламедомъ, лишь бы умѣлъ мурлыкать немного поеврейски и носилъ набожную образину. Если дѣла какого-нибудь спекулянта-еврея запутывалась до безвыходности, онъ тотчасъ хватался за ремесло учителя. По поводу этому сложился даже анекдотъ. Какой-то отецъ, нѣжно любившій своего сына и убѣдившійся, что его сынъ полнѣйшій идіотъ, сдѣлалъ ему слѣдующее наставленіе: «сынъ мой! капиталовъ у тебя нѣтъ, умомъ Богъ обдѣлилъ тебя, ремеслу ты не научился, грамоты не знаешь, писать и говорить не умѣешь, что же съ тобой будетъ? Послушайся отца, не трать времени, ступай и будь меламедомъ».

[7] Какъ дико должно показаться всякому, мало-мальски образованному человѣку, если ему скажутъ, что можно окончить весь университетскій курсъ наукъ въ русской академіи безъ всякаго знанія русскаго языка. Тѣмъ не менѣе, у евреевъ еще до сихъ поръ приступаютъ къ зубренію кудряваго талмуда, не имѣя ни малѣйшаго понятія ни о языкѣ талмудейскомъ, ни объ его грамматикѣ, а между тѣмъ, талмудъ составляетъ — по понятію евреевъ — энциклопедію всей премудрости міра сего.

[8] Партіи у евреевъ составляють, и у большей части, составляются до сихъ поръ, слѣдующимъ образомъ: записные сваты (шадхенъ) по профессіи, сведетъ родителей жениха и невѣсты, и дѣло улаживается безъ спроса дѣтей. Женихъ и невѣста не видятъ другъ друга до послѣ-вѣнчанія. Нерѣдко случалось, что новобрачные цѣлые недѣли или мѣсяцы дичились другъ друга, несмотря за близость своихъ супружескихъ отношеній.

[9] Маймонидъ — еврейскій ученый, мыслитель, философъ, медикъ и теологъ. Его сочиненія, по всѣмъ исчисленнымъ частямъ, такъ противорѣчивы, что читая одно, полагаешь имѣть дѣло съ вольнодумцемъ, тогда какъ въ другомъ сочиненіи онъ — ярый поклонникъ талмуда. Ставя его на степень великаго авторитета, хасидимы, вмѣстѣ съ тѣмъ, презираютъ нѣкоторыя, изъ его сочиненій, болѣе разумныя. Хасидимы утверждаютъ, что Маймонидъ передъ, смертью покаялся въ своей ереси.

[10] При каждомъ новолунія, евреи въ одиночку, а чаще, десятками и цѣлыми обществами, творятъ молитву всматриваясь въ луну. Между прочимъ, подпрыгивая, они произносятъ слѣдующую фразу: «Прыгая, не достигаемъ тебя (луна); такъ да не достигнутъ насъ враги наши». Обычай этотъ, отзывающійся нѣкоторымъ идолопоклонствомъ, сложился въ честь луны, потому что она играетъ весьма важную роль при вычисленіи еврейскихъ праздниковъ. Надобно предполагать, что въ тяжкія времена для евреевъ, когда всякая ночь угрожала имъ рѣзней и грабежомъ, среди самыхъ многолюдныхъ городовъ, раввины ухватились за этотъ обычай, чтобы хоть разъ въ мѣсяцъ собирать толпы евреевъ для общей охраны и защиты, а потому и упоминаются въ той молитвѣ «враги».

[11] Евреи считаютъ затмѣніе предзнаменованіемъ приближающихся событій, на основаніи талмудейскаго изреченія: «Затмѣніе солнца предвѣщаетъ бѣду евреямъ, а затмѣніе лупы, — бѣду другимъ народамъ». Изреченіе это евреямъ тѣмъ болѣе по душѣ, что затмѣніе луны гораздо чаще затмѣнія солнца.

[12] Подъ эпитетомъ эпикуреецъ евреи не подразумѣваютъ человѣка, предавшагося исключительно наслажденіямъ жизни, а того, который позволяетъ себѣ какое бы то ни было сомнѣніе относительно какой бы то ни было талмудейской нелѣпости. Встрѣчается очень много субъектовъ, прослывшихъ между евреями эпикурейцами, которые питаются лукомъ, молятся чуть ли даже не во снѣ, и постятся, какъ истые аскеты.

[13] Выраженіе побѣжалъ надобно понимать въ буквальномъ смыслѣ. По религіозному, настольному кодексу евреевъ, называемому Шулхесъ-Орухъ, въ синагогу надобно бѣжать, изъ синагоги же должно идти медленно, мелкими шагами, доказывая тѣмъ крайнее нежеланіе отдаляться отъ мѣста молитвы. Поклоны въ синагогѣ надобно совершать, нагибаясь быстро, и разгибаясь медленно, постепенно.

[14] Евреи вообще, а по субботамъ и праздникамъ въ особенности, имѣютъ столько молитвъ и гимновъ на каждомъ шагу, при каждомъ дѣйствіи, что. имъ почти не остается времени для самихъ себя. Они жужжатъ какъ мухи цѣлые дни и вечера: утромъ натощакъ, передъ трапезой, во время трапезы, послѣ каждаго блюда, при каждомъ глоткѣ, передъ окончаніемъ ѣды, по окончаніи ѣды, передъ вечеромъ, вечеромъ передъ сномъ и проснувшись ночью.

[15] Талмудъ увѣряетъ, что евреи по субботамъ получаютъ свыше добавочную душу, которая не оставляетъ еврея до окончанія субботы. Эти души — дармоѣды, состоя цѣлую недѣлю въ резервѣ, безъ всякаго занятія, заѣдаютъ бѣднаго еврея по субботамъ, удвоивая его апетитъ.

[16] Многіе равинны и воообще ученые ортодоксы, но субботамъ и праздникамъ ни о чемъ не говорятъ, кромѣ о торѣ и талмудѣ, да и то считаютъ грѣхомъ выражаться на еврейскомъ нѣмецко-русско-ольскомъ жаргонѣ, а переводятъ экспропмтомъ все на древне-еврейскій языкъ, который немилосердно коверкаютъ.

[17] Талмудъ отечески позаботился о евреяхъ, вникнувъ во всѣ подробности ихъ жизни. Онъ даже позаботился опредѣлить число трапезъ субботахъ. Талмудисты предполагали опредѣлить только двѣ трапезы для дня субботы, но явился талмудистъ раби Хидка, и настоялъ на томъ, чтобы опредѣлить три трапезы. Вотъ эта-то добавочная трапеза, въ субботу предъ захожденіемъ солнца, и называется таинственною, вѣроятно потому, что она назначена для добавочной души. Замѣчательно, что этотъ благодѣтельный раби Хидка всего одинъ разъ является на талмудейской сценѣ, и именно когда дѣло идетъ о ѣдѣ, и затѣмъ исчезаетъ навсегда.

[18] На таинственную трапезу собираются евреи преимущественно къ мѣстному или пріѣзжему раввину, который во время трапезы проповѣдуетъ. Проповѣдь эта не заключаетъ въ себя никакихъ нравственныхъ наставленій слушателямъ, а состоитъ лишь изъ выдержекъ изъ каббалы, сплетенныхъ съ библейскими текстами и талмудейскими коментаріями.