Яробор пригляделся и стиснул зубы. Там, прислонившись к карете, в один рядок сидели чародеи. Среди прочих был тот, что со смертью бессмертных. Стало быть, цепных псов приставили. Стеречь, чтоб не взбунтовался.
Яробор в раздумье подошёл ближе, в то время как полковник продолжил совет. Он много и долго ещё говорил, но лесного бога теперь интересовал этот колдун.
Хранитель Иглы очень опасен. Сидящий подле него продавший душу всего лишь на подхвате, игоша, что примкнул к ним, и то сильнее будет. Остерегаться надобно во свете рождённую, от неё очень много нехорошего случиться может. Над ней сейчас колдовала маленькая берегиня, залечивая рваную рану на спине, а дева-воительница терпеливо морщилась. Там, где обычного человека в гроб уже положили бы, светоро́жденная лишь недолго недомогать будет.
Хлопот может добавить всевидящая, которая, к тому же обещана после смерти Дубомиру. Отсюда виден беличий череп, вплетённый в тонкую косичку, идущую от виска – клеймо.
Все остальные – мелочь, недостойная внимания.
Яробор перевёл взгляд далее, на бледную девку, что понуро повесила голову и тыкала пальцем в зеркальце-мартьфон. То была дочь воды, ещё не нашедшая свою реку, и это так же гадостно, как хранитель. Чего она умеет? Какой силой владеет? Плохо. И вдвойне плохо, что не учуял сразу. Только её и не хватало. А ещё ощущалось нечто. Нечто настолько древнее, что сорок тысяч лет Яробора – лишь миг новорождённого. Это нечто из тьмы тысячелетий, смутно знакомое, спало глубоким сном. Если проснётся, то точно не одолеть колдуна.
И чародей тоже узнал. Вона, как исподлобья зыркает.
Колдун разжал длань, и из неё выпорхнула пчела, большая как шмель, пытающийся перекинуться мышью. Жужжащая тварь пролетела недолгими петлями и села на покрытое грязно-зелёной краской-вапью железо, кованное кузнецами так гладко, что диву даёшься.
Яробор зло смотрел на это создание, а потом протянул десницу и сжал в кулаке, отчего пчела сердито зажужжала.
– Глупая безделушка, – пробурчал он, ещё сильнее сдавливая руку, – как все те, что в городе порхают, и пищат без умолку.
– Я бы этого не делал, – устало произнёс чародей, свершая глубокий вздох.
– А то что? – спросил Яробор, скрипнув зубами и заметив, как попятилась Лугоша, чуя вскипающую ярость.
Чародей пожал плечами, а вот дочь воды оторвалась от зеркальца и стала ждать, чего дальше будет. Пусть смотрит, думал Яробор, не боюсь я их.
Он взял двумя перстами за крылышки пчёлы и дёрнул. В тот же миг ярко блеснуло и звонко грохнуло, как выстрел из пищали. Да так сильно, что правой длани не стало по самое запястье, а на левой содрало кожу, и пальцы повисли на лохмутах. Стоящий в десяти шагах от лесовика полковник хрипло заорал.
– Начмед! Ко мне!
Стрельцы, кто не шибко занят, замерли и уставились в сторону кричащих. Яробор же думал, как быть далече. Сам себя глупцом выставил. Передавить бы их поодиночке, да только за цепными собаками обычно хозяева стоят. И в сей миг он представлялся сам себе подобно дурному вору-татю, что вломился в чужой двор. Пёс оскалил зубы, но не кинулся и не залаял во всю глотку. Стоит неверно шевельнуться и зайдётся брехнёй, выбегут мужики с рогатинами, спустят всю свору, обступят да прикончат, а ежели не прикончат, так сгонят подалече. И останется лесовик ни с чем. Так он думал.
Не годится тут силою, хитростью надо. А руки? Руки вскорости уже новёхонькими будут.
– Славно жалит, да только и муха тоже может кусаться, и гнус всякий, – начал Яробор, подбирая слова, – тоже мне, чародей.
Сбоку подбежал вояка, достал из своей сумы с красным крестом тряпицы тонкие да белые и руки потянул, перевязать хочет.
– Прочь, – зашипел лесной бог на него.
– У вас болевой шок, – начал блеять вояка, – нужно срочно перебинтовать.
– Прочь, я сказал, а не то тебе самому руки поотрываю.
– Надо перевязать, – не унимался тот.
Яробор встряхнул шуйницу и схватил неугомонного за грудки целёхонькой дланью, словно и не бывало раны, а затем приподнял над землёй. Вояка уставился на отросшие пальцы, как на невиданное чудо. А лесовик снова посмотрел на чародея и заговорил.
– Вот ежели мёд они принесут, тогда соглашусь, что ты силой владеешь, а не шутовством балуешься.
Колдун не ожидал таких речей, но огрызнулся.
– Они не медоносные, они боевые.
– Вот и я говорю, что гнус противный, – усмехнулся Яробор, сдерживая через силу свой гнев, и опуская вояку на землю.
Пса прикормить надобно будет, думал Яробор, но и слабости не выказывать. И чародея, и воеводу, и всех их, каждому пряник посулить. И не только пряник, но и другую хитрость учинить можно. А с дщери речной глаз не спускать.
Только какой пряник? И какую хитрость?